— Суд переходит к оглашению обвинительного заключения.
Судья — мужчина лет пятидесяти пяти, с тяжёлыми руками и усталыми глазами человека, который видел слишком много — берёт папку.
И начинается.
— Громов Артемий Петрович, тысяча девятьсот восемьдесят восьмого года рождения, обвиняется в совершении следующих преступлений...
Список начинается спокойно. Почти буднично.
Шантаж.
Вымогательство.
Незаконный сбор и распространение персональных данных.
Мошенничество в особо крупном размере.
Я сижу и слушаю — и с каждым пунктом что-то во мне становится тяжелее. Не потому что я не знала. Я знала. Артемий сам рассказал мне о своей работе — пятнадцать лет шантажа, разрушенные жизни, деньги, купленные чужой болью. Я сидела рядом с ним в палате и слушала, как он это говорил, и не убежала. Я держала его за руку и думала: это не тот человек, которого ты описываешь. Тот человек, которого я вижу перед собой — другой.
Но одно дело — знать.
Другое — сидеть в зале суда и слышать это вслух, официально, в формулировках Уголовного кодекса. Когда слова становятся статьями. Когда поступки становятся эпизодами. Когда человек превращается в дело номер такое-то.
Законы написаны людьми. А люди — существа несовершенные, жадные и трусливые. Значит, в каждом законе есть лазейка. Надо только её найти.
Я сижу на полу в своей квартире — именно на полу, потому что на диване мне не сидится, на стуле не думается, а стоять я уже не могу — и вокруг меня разбросаны распечатки. Уголовный кодекс. Статьи о сотрудничестве со следствием. Условия сделки с прокуратурой. Судебная практика по делам, связанным с шантажом и вымогательством. Я изучала всё это последнее время, и голова у меня сейчас — как перегретый процессор, который вот-вот задымится.
Дни на пролёт без нормального сна. На кофе, на злости и на упрямстве. Пока Артемий сидит в СИЗО.
Я смотрю на очередную распечатку — смягчение наказания при активном содействии следствию — и думаю: вот оно. Вот ключ. Если Артемий пойдёт на полное сотрудничество, если даст исчерпывающие показания против Терентьева — срок могут сократить до трети от максимального. Это значит вместо десяти лет — три с небольшим. Вместо десяти лет — три года.
Три года — это тоже много. Это много, чёрт возьми, это ужасно много. Но это не десять.
Мой телефон звонит. Я смотрю на экран — Семён Градов — и поднимаю трубку раньше, чем успеваю подумать.
— Алиса Игоревна, — его голос в трубке звучит устало, но в нём есть что-то, похожее на сухой юмор. — Вы опять не спали?
— Откуда вы знаете?
— Потому что когда вы спите, вы мне не звоните. А за последние три дня вы позвонили мне восемь раз. Теперь я вам звоню.