— Артемий...
— Ничего страшного. Всё закончилось в мою пользу. — Короткая пауза. — Алиса, не смотри на меня так.
— Как?
— Как будто я умираю.
Я открываю рот. Закрываю. Потому что именно так я на него и смотрю — как смотрят на человека, которого теряют, — и он это знает, и я знаю, что он знает, и мы оба понимаем, что переигрывать сейчас невозможно.
— Спасибо, — говорит он тихо. — Что пришла.
— Ты думал, я не приду?
— Нет. — Он смотрит на меня. — Я знал, что придёшь. Это и пугало.
Вот это — типично для него. Признание, завёрнутое в парадокс. Рада видеть — значит, больно видеть. Пришла — значит, не отпустила. Не отпустила — значит, страдает. Его логика работает как мина замедленного действия: понимаешь смысл с секундным опозданием.
— Артемий, — говорю я, и мой голос звучит твёрже, чем я ожидала, — перестань уже заботиться о том, что мне лучше. Лучше мне не бывает, когда меня пытаются от тебя защитить.
Зал суда пахнет старой бумагой, полированным деревом и чужой тревогой.
Я стою у входа — не вхожу, просто стою — и смотрю на таблички на стенах. Казённые буквы, казённый свет, казённые лица приставов у дверей. Всё здесь создано специально для того, чтобы человек почувствовал себя маленьким. Чтобы понял: здесь не место для личного. Здесь место для закона.
Я всё равно вхожу.
Потому что у меня нет выбора. Потому что он там. И пока он там — я здесь.
Я сижу на скамье для зрителей — третий ряд, крайнее место у прохода. Специально выбрала его заранее, когда ещё только думала, приходить или нет. Крайнее — потому что если вдруг станет совсем невыносимо, можно встать и уйти. Не привлекая внимания. Не устраивая сцен.
Я не встану.
Я это знаю точно так же, как знаю, что сердце у меня сейчас бьётся не там, где положено, — оно где-то в горле, в ушах, в кончиках пальцев, которые я с силой сжимаю на собственных коленях. Брюки у меня тёмно-синие, строгие — я специально выбирала что-то нейтральное, чтобы не привлекать внимания. Волосы убраны. Лицо — маска.
Я умею делать маску. Годы работы в больнице научили.
Он в клетке для подсудимых.
Вот первое, что я вижу, когда вхожу. Не судью. Не прокурора. Не толпу журналистов, которая набилась сюда, как сельди в бочку, с диктофонами и планшетами. Не адвоката Мирского, который сидит с таким самодовольным видом, будто он здесь главный герой. Не Терентьева, который устроился на скамье подсудимых, словно на светском приёме.
Артемия.
Он бледный. Он похудел ещё больше — щёки впали, скулы торчат резче, чем раньше. СИЗО не красит людей, это медицинский факт, который я и раньше знала умом, но сейчас вижу глазами — и это совсем другое. Он в тёмно-сером пиджаке, явно чужом, который висит на нём немного не так. Руки сложены перед собой на металлическом поручне. Под глазами — тени, которых раньше не было. Или были, но я тогда не замечала так остро.