Он смотрит на меня. Я смотрю на него.
И тогда он медленно, очень медленно, как будто каждое слово весит тонну, произносит губами — без звука, но я читаю по губам, потому что за эти месяцы научилась:
— Год. Я подожду.
Горло перехватывает. Сердце бьётся куда-то не туда — вверх, в рёбра, в ключицы. Год. Целый год. Триста шестьдесят пять дней без него — без его голоса, без его взгляда, без этих его пауз перед тем, как сказать что-то важное.
Я киваю.
И плачу — снова, опять, как будто у меня вообще нет других режимов сегодня.
— Я тоже, — говорю вслух. Не громко. Но он видит.
Он видит — это главное.
Пристав что-то говорит ему. Артемий кивает. Делает шаг. Ещё один. Не оглядывается — или, может, оглядывается, но я уже зажмурилась, потому что не могу смотреть, как он уходит, не могу видеть это в деталях.
— Алиса. — Лидия обнимает меня сзади. Крепко. — Алиса, он условно. Он на свободе. Это хорошо.
— Алиса Михайловна, комиссия по этике сняла все обвинения, — говорит Вера Лаврентьева, глядя на меня через стол своего кабинета. — Теперь уже официально ты признана жертвой манипуляций. Можешь работать спокойно.
Я сижу напротив неё и слушаю эти слова так, будто они произносятся в другой комнате. За двойным стеклом. Жертва манипуляций. Официально. Как будто кто-то взял мою жизнь последних месяцев, всё то, что я пережила, всё то, что чувствовала, все страхи и решения, которые я принимала сознательно, с открытыми глазами, отдавая себе отчёт в каждом шаге — и упаковал это в аккуратную бумажку с печатью. Жертва. Вот твоя справка, иди работай.
Мне хочется засмеяться. Но я сдерживаюсь.
— Понятно, — отвечаю я. И голос у меня ровный, что само по себе почти подвиг.
Вера смотрит на меня с той особенной материнской озабоченностью, которую я за прошедшие месяцы научилась распознавать безошибочно. В кабинете у неё пахнет кофе и бумагами, на подоконнике стоит горшок с геранью — та самая, которая тут сто лет. Я смотрю на эту герань и думаю: она пережила всё. Всю эту историю с Артемием, со следствием, с комиссией по этике. Стоит и цветёт. Красава блин.
Вера хочет что-то добавить — что-то вроде «я рада» или «ты молодец» — но, видимо, видит что-то в моём лице, что её останавливает.
— Завтра выходишь в первую смену, — говорит она вместо этого. — Реанимация.
— Хорошо.
Я встаю, беру куртку. Уже в дверях слышу её голос:
— Алиса. Я рада, что всё разрешилось.
Оборачиваюсь. Смотрю на неё секунду.
— Я тоже, — говорю я. — Спасибо, Вера Николаевна.
Выхожу в коридор и чуть не сталкиваюсь с Ксенией Рыковой, которая, судя по всему, шла мимо совершенно случайно — только вот уши у неё красные, а взгляд слишком быстро уходит в сторону. Понятно. Подслушивала. Добрейшая Ксения, которая ещё недавно требовала с меня двести тысяч рублей и строила глазки в сторону моей лицензии.