Я слушаю и киваю, как будто это обращаются ко мне. Как будто это мои условия тоже.
А потом судья говорит ещё кое-что — и вот тут меня накрывает по-настоящему.
— ...в целях исключения влияния на ход реабилитации и во избежание рецидива социально опасных связей, суд устанавливает запрет на личные контакты осуждённого Громова с лицами, фигурирующими в деле в качестве...
Я перестаю дышать.
— ...в том числе с гражданкой Вересовой Алисой Михайловной, сроком на двенадцать месяцев.
Год.
Год без встреч. Год без касаний. Год без того, чтобы просто зайти и сказать: вот, я здесь. Я никуда не делась.
Лидия сжимает мою руку так, что больно. Я не отдёргиваю.
И в эту секунду Артемий оборачивается.
Не знаю, разрешено ли это. Наверное, нет. Но он оборачивается — медленно, как будто знает точно, где я сижу. Наши взгляды встречаются через весь зал. Через головы людей, через деревянные скамьи, через воздух, который звенит от напряжения последних месяцев.
Он улыбается.
Слабо. Едва заметно. Уголки губ чуть поднялись, и в глазах — что-то тёплое, живое, настоящее. Совсем не похожее на того человека, которого я нашла на операционном столе с ножевыми ранениями и клинической смертью в анамнезе.
Я улыбаюсь в ответ.
И плачу одновременно. Это вообще возможно — улыбаться и плакать? Оказывается, да. Ещё как.
— Алиса, — шепчет Лидия. — Ты в порядке?
— Нет, — говорю я честно. — Но это нормально.
После заседания в коридоре — толчея. Журналисты. Адвокаты. Родственники каких-то других подсудимых. Судебные приставы. Обычная суета обычного судебного дня, которому нет никакого дела до того, что у меня только что перевернулась жизнь.
Лидия тянет меня к выходу, но я не иду.
— Подожди.
— Алиса, там нельзя...
— Подожди, говорю.
Я останавливаюсь у стены. Прислоняюсь спиной к холодному камню. Жду.
Артемия выводят через боковую дверь. Двое судебных приставов — по бокам, как конвой, хотя технически он уже не под стражей. Просто процедура. Оформление документов, подписание бумаг — ещё несколько часов до того, как он официально окажется на свободе.
Он идёт, и его взгляд — по залу, по коридору, по лицам людей. Ищет.
Находит меня.
Он делает шаг вперёд. Один. Второй. Пристав — молодой парень с квадратной челюстью — молча берёт его за локоть.
— Контакты запрещены, — говорит пристав. Не грубо. Просто как факт.
Артемий останавливается.
— Знаю, — говорит он приставу. Спокойно. Без возражений.
Между нами — метров пять. Может, шесть. Я не могу даже дотронуться. Не могу подойти и сказать то, что хочу сказать. Не могу взять его за руку — просто взять за руку, как берут руку человека, которому говорят: я здесь. Ты не один. Всё будет хорошо.