И это — это вот ощущение, что меня прибили к полу, — меня злит. Я видела, как люди приходят в себя после реанимации — сотни раз, буквально сотни, это моя работа. Всегда одно и то же: дезориентация, страх, слёзы, иногда агрессия, один раз мужик укусил меня за руку, потому что подумал, что попал в плен. Люди после комы — испуганные, растерянные, потерявшие нить. Они не смотрят вот так.
Этот смотрит на меня так, будто не он был без сознания несколько суток. Будто это я только что очнулась от чего-то страшного и он пришёл проверить, в порядке ли я.
Изучает. Методично, без спешки. Мой халат — с пятном от кофе на правом кармане, стыд и позор. Моё лицо — интересно, что он там видит, наверное, мешки под глазами и выражение человека, которому давно пора домой. Мои руки без карты — карта, кстати, всё ещё валяется на полу, я так и не подняла её. И при этом — периферийным зрением, не отрываясь от меня ни на секунду, — он успевает зафиксировать камеру в углу под потолком, окно с решёткой, дверь за моей спиной.
У меня по спине ползёт что-то холодное. Медленно. Целенаправленно. Как будто кто-то провёл кубиком льда от шеи до поясницы.
— Где я? — голос низкий, сорванный, как будто горло три дня не работало — оно и не работало, — но ровный. Устойчивый. В нём нет испуга. Нет растерянности. Нет той дрожи, которая бывает у людей, когда они не понимают, что происходит. Только твёрдость — холодная и сосредоточенная, — которая совершенно не вяжется ни с капельницей в руке, ни с бинтами на рёбрах, ни с тем фактом, что ещё недавно его сердце не билось.
Я делаю шаг вперёд. Профессионально. Спокойно. Голос — ровный, я слежу за голосом.
— В больнице. Городская больница скорой помощи номер семь. Вас привезли шесть дней назад с множественными ножевыми ранениями. Вы были в критическом состоянии.
Пауза. Он медленно кивает. Ни облегчения, ни паники. Взгляд не теплеет, не холодеет — только фиксирует информацию, раскладывает по каким-то внутренним полочкам, которые у нормальных людей не существуют в таком количестве. Я вижу, как работает его мозг — методично, точно, без лишних движений. Это пугает меня гораздо сильнее, чем если бы он закричал.
Прошли сутки с того момента, как он открыл глаза. Двадцать четыре часа — и я уже знаю, что у него рефлекс на опасность острее, чем у дикого зверя. И ещё я знаю, что совершенно точно схожу с ума, потому что вместо того, чтобы думать о трёх пациентах в реанимации, о горе бумаг на столе и о том, что мама звонила в половину седьмого утра и снова говорила про бывшего мужа — я думаю о нём. О человеке без имени в пятнадцатой палате. Поздравляю, Алиса. Блестящая карьера.