Стою над раковиной, смотрю в тёмное окно — а там, как в кривом зеркале на ярмарке уродов, отражается моё личико: волосы растрёпаны так, будто их взрывали гранатой, круги под глазами — не просто тёмные, а такого оттенка «хроническая бессонница плюс моральное разложение», а взгляд... ах, взгляд! Пустой, как глазница у черепа на уроке анатомии. Врач Вересова Алиса Сергеевна. Тридцать два года. Разведена. Профессионально спасает чужие жизни, а свою — лично топит в дерьме по уши.
И вот оно, достижение прошедшего месяца: только что осознала, что я влюбилась в человека, который пятнадцать лет зарабатывал на жизнь, превращая чужие трагедии в личную выгоду. Поздравляю, Алиса! Ты не просто влюбилась — ты подписалась на ежемесячный абонемент моральных терзаний с бесплатной доставкой прямо тебе в душу. Ты блин всё-таки прибыла на станцию «Пробитое дно» — двери открываются, просим пассажиров не забывать свои вещи: остатки самоуважения, иллюзии про чёртов «хэппи-энд» и ту дурацкую надежду, что когда-нибудь ты научишься не лезть в дерьмо по собственному желанию. Следующая остановка — «Полный крах», пересадка на экспресс «Саморазрушение». Билеты не нужны — ты уже оплатила их своей кармой.
Я ставлю стакан в раковину. Смотрю на свои руки. Обычные руки хирурга — без украшений, с коротко остриженными ногтями, с едва заметным шрамом на указательном пальце правой руки, который остался ещё с ординатуры. Эти руки умеют держать скальпель так, чтобы не дрогнула ни одна мышца. Умеют зашивать раны. Умеют останавливать кровь.
Умеют ли они отпускать?
Но самое страшное — не это. Самое страшное то, что я всё равно иду в больницу утром. Потому что не могу не пойти. Потому что что-то внутри меня, какой-то тупой, упрямый, безмозглый кусок меня — хочет смотреть ему в глаза и требовать объяснений. Которым я, скорее всего, не поверю. Но всё равно хочу слышать. Хочу видеть его лицо, когда он будет говорить. Хочу ловить — солжёт или нет. Хочу понять, где в нём настоящее, а где профессиональная маска шантажиста.
Дома не спится. Да как же, блин, оригинально.
Я лежу на спине, как труп на вскрытии, и уставилась в потолок, который в темноте расползается в какую-то чёрную бездну — точно моя жизнь после того, как он чуть оттуда не исчез. Часы нагло тикают — два ночи. Браво, Вселенная, ты опять подгадала идеальный момент для моральных терзаний. За окном какой-то идиот на машине ревёт мотором, собака воет, как будто её режут, и всё это звучит как саундтрек к моему личному апокалипсису. А я лежу как бревно — не живая, не мёртвая, а в каком-то подвешенном состоянии между «хватит уже» и «но я всё равно не отпущу».