Снова молчание. Дождь за окном усиливается — уже не моросит, а идёт по-настоящему, барабанит по карнизу. Я жду. Не тороплю.
— Артемий Громов, — говорит Марина, — выплачивает компенсацию моей семье.
Слова складываются, и смысл запаздывает. Как эхо в пустом коридоре — приходит позже звука.
Конверт лежит у меня на столе с утра.
Я прихожу на смену, бросаю куртку на спинку стула, включаю чайник — и вижу его. Белый, плотный, без обратного адреса. Только моя фамилия, написанная каллиграфическим почерком человека, который привык, что на его слова обращают внимание. Адвокат Барский сказал мимоходом, когда передавал конверт: какая-то женщина просила лично в руки. Больше ничего. Молча вышел, даже не оглянулся. Барский вообще человек немногословный — именно за это я его и ценю.
Я смотрю на конверт. Конверт смотрит на меня.
Господи, ну и кто ещё не успел испортить мне жизнь?
Вот одна я — та, которая уже устала от чужих сюрпризов, анонимных угроз, писем в конвертах и людей, которые появляются не вовремя с разговорами, которые хочется не слышать. Вот вторая я — та, которая всё равно возьмёт и вскроет. Потому что иначе буду весь день думать, гадать, вздрагивать от каждого шороха в коридоре и злиться на собственную нерешительность. Это называется «я не могу остановиться», да. Лида бы сказала именно эти слова, с той интонацией, которую я уже выучила наизусть — чуть уставшей, чуть ироничной, но всегда тёплой.
Вскрываю.
Листок бумаги. Плотной, хорошей — дорогой. Написано от руки, чернилами, не шариковой ручкой, которую суёшь в карман халата. Нормальной перьевой ручкой, если я правильно понимаю. Почерк ровный, красивый, с лёгким наклоном вправо. Такой почерк у людей, которые контролируют всё. Или привыкли контролировать — что не всегда одно и то же, и разница между этими двумя вещами иногда стоит очень дорого.
«Доктор Вересова.
Я ненавидела вас. Хотела разрушить. Но сейчас понимаю — вы дали ему то, чего я не могла. Веру в то, что он может быть лучше.
Я любила Артемия эгоистично. Хотела владеть. Использовала. А вы любите его настоящей любовью. Той, что требует жертвы, а не владения.
Берегите его. Или я вернусь.
Ирина».
Я читаю один раз. Потом ещё раз. Потом откладываю листок на стол, смотрю в окно, где серое сентябрьское небо давит на крыши больничного корпуса, и пытаюсь понять, что именно я сейчас чувствую.
Злость? Нет. Уже нет.
Облегчение? Может быть.
Что-то вроде... понимания? Признания? Такого тихого, неожиданного момента, когда вдруг видишь человека по-другому — не как угрозу, не как соперницу, не как роковую красотку с ядовитой насмешкой в глазах. А просто как человека. Со своей болью, своими ошибками, своим способом любить, который оказался не тем, который нужен. Который не подошёл. Как ключ, который почти совпадает с замком — ну почти, ну вот же, чуть-чуть — но не открывает.