— Лид, — сказала я терпеливо. — Я в порядке. Правда. Не идеально, но в порядке. Я не разваливаюсь. Я работаю, я ем, я сплю — иногда, — я читаю письма и жду. Это мой выбор. Я сделала его осознанно.
Лидия смотрела на меня долго — с той задумчивостью, которую я научилась различать. Это не «ты не права». Это «я понимаю, что ты права, но мне всё равно тяжело это видеть».
— Ладно, — сказала она, наконец. — Ладно. Только — не переставай жить пока. Идёт?
— Идёт, — согласилась я.
Она ушла. Я допила её чай — потому что свой заварить было лень, а холодный бутерброд уже не лез. Смотрела в окно на серый сентябрьский двор и думала: а ведь она права. Не в том, что не стоит ждать. В том, что это и есть жизнь — прямо сейчас, в этой ординаторской, с этим холодным чаем и этим дождём. Это не черновик. Это настоящее.
Просто — неполное.
Я привыкла к неполноте. Это, наверное, и есть взросление — понять, что жизнь редко бывает полной, что всегда чего-то не хватает, и научиться с этим жить. Не ныть. Не требовать от мира невозможного. Просто — жить.
В дверь стучат.
— Войдите, — говорю я, откладывая недоеденный бутерброд.
Дверь открывается медленно, почти осторожно. Как будто человек не уверен, что имеет право входить. Я поднимаю взгляд — и на секунду не узнаю её.
Потом узнаю.
Марина Соловьёва.
Она другая. Совсем другая, чем зимой. Тогда от неё веяло болью — не острой, не кричащей, а хронической. Как долго незаживающая рана, к которой привыкаешь, но которая всё равно ноет. Тогда она говорила тихо, медленно, осторожно, как будто слова причиняли ей физическую боль — и они действительно причиняли. «Вы понимаете, что значит жить с этим? Каждый день просыпаться и понимать, что твоя семья сломана из-за того, что какой-то человек решил, что чужая жизнь — это инструмент?»
Я слушала и думала: вот она, цена. Не абстрактная. Живая. Папа с больным сердцем, которому не на что лечиться. Мама, убитая горем. Сама Марина — молодая, сильная, но усталая той усталостью, которая глубже физической.
И я любила человека, который это сделал. До сих пор люблю.
Сейчас она стоит в дверях в тёмно-синем плаще. Волосы мокрые от дождя. Смотрит на меня — не с ненавистью, не с обвинением, не с болью. Просто смотрит.
— Доктор Вересова, — говорит она. — Можно?
— Конечно. — Я встаю, указываю на стул. — Садитесь, Марина.
Она садится аккуратно — как садятся люди, которые не хотят занимать много места. Складывает руки на коленях. Смотрит чуть в сторону — секунду, две — потом на меня.
— Я должна вам кое-что сказать, — произносит она.
— Слушаю.