Просто жизнь без Артемия.
Вот одна я — та, которая привыкает. Встаёт в шесть, смотрит на белый потолок, думает: «Ну и что? Другие живут и ничего». Потом идёт на смену, работает, молчит, улыбается пациентам. Говорит «всё будет хорошо» так уверенно, что сама почти верит. Фарфоровая Алиса Вересова, у которой всё под контролем — расписание, дежурства, аккуратные пометки в журнале. Снаружи — идеально. Внутри — считает дни.
Вот вторая я — та, которая не привыкает. Та, что каждый вечер достаёт его последнее письмо, читает одни и те же строки до тех пор, пока слова не расплываются, и думает: господи, как долго ещё. Как долго мне отсчитывать эти дни?
Сколько прошло с тех пор, как Артемий получил условный срок? Господи. Пять лет условно. Запрет на личные контакты. Красивая мёртвая юридическая формулировка, которая на деле значит: никаких звонков. Никаких встреч. Письма — через адвоката, с задержкой. Я пишу каждые две недели. Он отвечает раз в месяц — когда успевает, когда не устал, когда есть что сказать такого, что не пройдёт через цензуру надзорного офицера.
В прошлом письме написал, что работает с подростками при фонде «Второй шанс». Три раза в неделю — после работы на складе, где числится разнорабочим. Артемий Громов, бывший шантажист, бывшая правая рука Терентьева — разгружает коробки и занимается с трудными подростками. Бесплатно. По вечерам.
Я прочитала это письмо раз двадцать. Смеялась и плакала одновременно — что выглядело, должно быть, пугающе, потому что Лидия тут же появилась в дверях с чашкой чая, которого я не просила.
— Ты опять письмо читаешь, — сказала она. Не вопрос — констатация.
— Это не запрещено, — ответила я.
— Нет. Но это симптоматично.
Я смотрела на неё. Лидия — моя подруга, мой психолог, мой персональный детектор тревожных сигналов. Она уселась напротив, поставила чашку, скрестила руки — поза «я сейчас скажу тебе то, что ты не хочешь слышать».
— Алиса, — сказала она. — Семь месяцев — это много. Ты живёшь в режиме ожидания, как будто твоя собственная жизнь — это черновик. Вот закончится срок, вот встретитесь, вот тогда начнётся настоящее. Но это и есть твоя настоящая жизнь. Прямо сейчас.
— Я знаю, — сказала я.
— Нет, не знаешь. — Голос у неё стал мягче — не профессиональный, а человеческий. — Ты работаешь на износ. Ты никуда не ходишь. Когда ты последний раз просто смеялась? Не потому что письмо — а просто так?
Я подумала.
— В прошлую пятницу, — сказала я. — Витя из хирургии рассказал анекдот про хирурга и бухгалтера.
Лидия закрыла глаза.
— Господи. Витин анекдот — это не смех, это инстинкт выживания в коллективе.