— Как давно?
— Несколько недель.
— И?
— И ничего. — Я усмехаюсь — криво, некрасиво. — Я врач, Лид. Взрослый, вменяемый врач с восьмилетним стажем. Я понимаю все границы, все правила, всю этику. Клятва Гиппократа не говорит прямым текстом, что делать, когда ты влюбляешься в того, кого спасаешь, — но смысл примерно ясен.
— Ты сказала «влюбляешься».
Я замираю. Чашка зависает на полпути к столу.
— Я этого не говорила.
— Ты именно это сказала. — Лидия берёт меня за руку — мягко, но уверенно, как будто хочет убедиться, что я не сбегу прямо сейчас, прямо через стол. — Алиса, посмотри на меня.
Я смотрю.
— Расскажи мне о нём.
И вот тут — вот тут что-то во мне ломается. Не громко, не со слезами и надрывом — а тихо, незаметно, как перегорает лампочка: секунда света, щелчок, и темнота. Я начинаю говорить — сначала медленно, выбирая каждое слово, как сапёр выбирает, какой провод перерезать. Потом — быстрее. Не всё. Не про Терентьева, не про флешку, не про Антона на парковке с его «я беспокоюсь о тебе», не про Ксению с её мерзким телефоном и мерзкой улыбкой. Только про него. Про то, как он лежал там, на каталке, с ножевыми ранами, и был мёртв — буквально мёртв, сто двадцать семь секунд, — и как что-то во мне щёлкнуло в ту ночь, что-то сдвинулось с места, куда было намертво прибито три года назад. Про его шрамы — старые, не от той ночи, много старше. Про серые глаза, которые смотрят на тебя с такой холодной, спокойной внимательностью, будто он уже просчитал всё, что ты скажешь, и ждёт только, когда ты это произнесёшь вслух. Про «зря спасли» — и про то, что я почему-то не испугалась, не отступила, а разозлилась. Почему-то именно разозлилась. Про то, что он опасен, и я это знаю, понимаю всеми своими медицинскими мозгами, — и всё равно иду к нему каждое дежурство, потому что...
Ночное дежурство — это особый вид пытки. Не потому что тяжело физически, хотя и это тоже. А потому что думаешь. Слишком много, слишком глубоко, слишком честно — именно тогда, когда не хочется ни того, ни другого, ни третьего.
Три часа ночи. Больница засыпает не полностью — она никогда не спит полностью, — но притихает, как зверь, который прикрыл глаза. Мониторы пищат в темноте. Где-то шаркает медсестра. Люминесцентная лампа в конце коридора мигает — уже третью неделю, я уже трижды заявку писала, и ничего. Обычная ночь.
Я иду с обхода. Ноги будто набиты мокрым песком, в голове — туман, во рту — привкус пятого за смену стакана отвратительного кофе из автомата. Ещё шесть часов до конца дежурства. Я мечтаю только об одном: добраться до ординаторской, упасть лицом в подушку и провалиться.