Я сажусь. Беру меню, хотя знаю его наизусть — капучино, американо, три вида салатов, которые я никогда не заказываю. Открываю. Прячу за ним лицо.
— Просто работа, — говорю я в ламинированный картон. — Дежурства. Сезон обострений, то да сё. Ноябрь, знаешь ли, не самый жизнерадостный месяц.
— Алиса.
— Что?
— Положи меню.
Я кладу.
Она смотрит на меня — с тем самым выражением, которое я ненавижу всей душой: спокойное, внимательное, без осуждения, но и без малейшей пощады. Профессиональный взгляд психолога, который видит тебя насквозь и при этом так мило улыбается. Она даже дома так смотрит — на мужа, на кошку, на засыхающий фикус на подоконнике. Всё анализирует. Всё раскладывает по полочкам. Всему ставит диагноз.
— Расскажи, — говорит она просто.
— Нечего рассказывать.
— Бессонница есть?
Пауза. Я смотрю в окно — там серая улица, прохожие в шарфах, мокрый снег на тротуаре.
— Бывает.
— Аппетит?
— Нормальный.
— Врёшь. — Она кивает на мои руки, которые лежат на столе. — У тебя ногти обломаны. Причём неровно — грызла, а не стригла. Ты их грызёшь только в состоянии сильного хронического стресса. Последний раз это было после развода с Антоном.
Я убираю руки под стол. Сцепляю пальцы на коленях.
— Лид, ты психолог или следователь? Ты вообще когда-нибудь просто отдыхаешь? Приходишь в кафе, пьёшь кофе, не ставишь диагнозов?
— В данный момент — подруга, — говорит она. — Которая видит, что с тобой что-то происходит. Причём что-то серьёзное. — Она наклоняется чуть вперёд. — Кто он?
Я открываю рот. Закрываю. В груди что-то сжимается — не больно, нет, скорее как будто кто-то взял и медленно, методично сдавил ладонями сердце — вот так, немного, чтобы ты чувствовала, но не задыхалась.
— С чего ты взяла, что это «он»?
— Алиса. — Она смотрит на меня. — Я тебя знаю двенадцать лет.
Официантка приносит кофе — вовремя, я хватаюсь за чашку, как утопающий за доску. Делаю большой глоток. Горячо, почти обжигает язык — хорошо, это хотя бы что-то реальное, конкретное, понятное. Боль от горячего кофе — это не «компульсивное желание спасать», не «нарушение профессиональных границ», это просто горячий кофе.
Смотрю в окно на серую улицу. Обычная жизнь. Простая. Без криминальных авторитетов, без флешек с компроматом, без шантажа, без пациентов с татуировкой-лабиринтом на предплечье, которые смотрят на тебя так, будто видят тебя первый раз — и последний, — и это почему-то важнее всего остального.
— Это пациент, — говорю я, наконец. Тихо. Почти в чашку.
Тишина.
— Пациент, — повторяет Лидия.
— Да.
Она молчит несколько секунд — что для неё нетипично: обычно Лидия реагирует мгновенно, у неё на каждое слово есть готовый ответ, выверенный и точный, как скальпель. Но сейчас — молчит. Медленно ставит чашку на блюдце. Складывает руки.