Поворачиваю к медсестёрскому посту — и останавливаюсь.
Синеватый свет монитора. Силуэт за столом. Тёмные волосы. Знакомые плечи. И пальцы — пальцы, которые мелькают над клавиатурой слишком быстро, слишком профессионально для человека, который ещё три недели назад не мог поднять руку без того, чтобы не поморщиться.
У меня не сразу доходит, что я вижу.
Я стою и смотрю. Раз, два, три секунды — мозг старательно подбирает безопасные объяснения. Может, кто-то из ночных медсестёр остался работать. Может, новый сотрудник. Может, у меня уже галлюцинации от усталости и пятого стакана кофе.
Потом я вижу шрам на шее. Тот самый, от ножа, который я зашивала.
Потом доходит.
— Что вы делаете?! — шёпот вырывается сам — резкий, невольный, и от него в тихом коридоре будто что-то рвётся.
Артемий не поворачивается.
— То, что должен.
Три слова. Ровно. Спокойно. Как будто он сидит у себя дома с чашкой чая и листает что-то в интернете, а не взламывает больничную базу данных в три часа ночи в казённом халате с незажившей дырой в боку.
Я подхожу к нему в три шага и хватаю за плечо. Он наконец поворачивается — не испуганно, не виновато. Со своим обычным холодным спокойствием, которое у него означает ровно одно: «я всё просчитал, ты не изменишь ничего, но продолжай, если хочешь».
— Вы взламываете больничную базу?!
— Да.
Честно, надо отдать должное. Даже не пытается придумать легенду.
— Артемий! Здесь камеры, здесь журналы доступа, здесь логи — если это обнаружат, меня уволят, а вас…
— Камеру на этом участке я отключил восемь минут назад. — Он поворачивается обратно к экрану. — Журнал доступа зачищу, когда закончу. — Небольшая пауза. — Не мешай.
Не мешай. Замечательно.
Мой пациент взламывает закрытые разделы системы, недоступные даже мне с моим бейджем, и говорит «не мешай». Логика на конечной станции «Пробитое дно».
Вот одна я — шокированная, стоит у поста с приоткрытым ртом и не знает, куда деть руки. Вот вторая я — разумная, которая лихорадочно подсчитывает последствия и приходит к выводу, что они все плохие. Вот третья я — та, которая стоит здесь и не уходит, хотя давно должна была нажать кнопку вызова охраны.
Третья побеждает. Она всегда побеждает, когда речь заходит о нём. Чёрт его дери.
Я прислоняюсь к дверному косяку и скрещиваю руки. Наблюдаю. Пытаюсь рационализировать. «Он в своём уме? Безусловно. Он понимает, что делает? Явно да. Может ли он нанести себе вред этим действием? Теоретически нет. Может ли он нанести вред мне?» Вот тут рационализация спотыкается и падает.
— Мне нужно знать, что здесь происходило, прежде чем они вернутся, — говорит он, не отрываясь от экрана. — Мне нужна информация. Кто приходил. Кто спрашивал. Кто передавал запросы в административную часть.