Каждое слово — как удар. Чёткий, выверенный. Без лишнего.
— Уничтожит, — повторяю я тупо. — Просто так. Возьмёт и уничтожит.
— У него достаточно связей. Эти фотографии — плюс нужные звонки нужным людям. Комиссия по врачебной этике, главный врач, и дальше по списку. Сексуальные отношения с пациентом — это конец лицензии, Алиса. Ты это знаешь не хуже меня.
Я знаю. Господи, я это знаю. Я знала это с той первой ночи, когда осталась в его палате дольше положенного. Я знала это каждый раз, когда приходила обратно. Но одно дело — знать в голове, и совсем другое — держать в руках фотографии и записку с угрозой.
Фотографии разложены на тумбочке, как карты в пасьянсе. Только это не безобидная игра на копейки. Это пасьянс с Чумным Доктором, где ставка — моя жизнь и его. И, судя по всему, колода уже сдана, а шансы на выигрыш стремятся к нулю.
Я смотрю на снимки второй раз. Третий. Считаю детали, которые пропустила с первого взгляда. Вот я выхожу из больницы — ночная смена, полтретьего, под глазами мешки, походка человека, которого жизнь уже немного подточила. Вот иду к машине. Вот стою у кофейного автомата в холле — спиной к камере, но лицо в отражении стеклянной двери поймано чётко. Профессионально. Без единого смазанного кадра.
Я смотрю на снимок с парковкой. Долго смотрю. Там, в правом углу кадра — размытая тень. Чья-то фигура у забора. Они снимали меня, но попали в кадр сами. Случайно? Или нарочно — дать мне понять, что не прячутся? Что могут стоять рядом, и я не замечу?
Мне становится холодно, хотя в палате тепло. Я поднимаю взгляд на Артемия.
— Смотри. — Я кладу снимок перед ним. — Угол съёмки. Это не телефон.
Он берёт фото двумя пальцами — осторожно, будто оно может укусить — и подносит ближе к свету.
— Оптика от трёхсот миллиметров, — говорит он тихо, почти себе. — Ночное видение. Дистанция метров сорок, не меньше.
— Это профессионал?
— Это не студент-фотограф, снимающий природу, — отвечает он с сарказмом, который не скрывает ничего хорошего.
Я беру следующий снимок. Я у лифта. Потом — у входа в отделение. Потом — каким-то образом сквозь окно ординаторской, где я сижу за столом с историями болезней. И последний — самый жуткий: я разговариваю по телефону во дворе, запрокинув голову к небу. Это было три дня назад. Я помню этот звонок — мама, обычный разговор ни о чём, про её давление и соседей.
Господи. Три дня. Три дня они за мной ходят, а я даже не чувствовала.
— Сколько их здесь? — спрашиваю я, не узнавая собственный голос.
— Двенадцать снимков за четыре дня, — говорит Артемий. — Но снимали дольше. Это подборка. Они выбрали лучшее.