Я медленно выдыхаю.
— Зачем мне это присылать? Если они хотели меня запугать — зачем не анонимно? Почему через курьера, с именем?
— Потому что цель не напугать. — Артемий откладывает снимки и смотрит на меня. — Цель — показать тебе, что они уже здесь. Что они знают о тебе всё. Что деваться некуда.
— Это Терентьев, — говорю я. Не вопросительно. Констатирую факт. Пробую это слово на вес — и оно давит на плечи, как бетонная плита.
— Терентьев объявил охоту, — тихо говорит он. — Это его тактика. Сначала собирает информацию. Потом запугивает. Потом использует.
Я встаю с кровати. Не потому что куда-то собираюсь — просто не могу сидеть. Начинаю ходить по палате: от окна к двери, от двери к окну. Два метра туда, два обратно.
— Не снаружи. Внутри. Всё это время — Крутов, которому я каждое утро говорила «доброе утро», который два раза вызывал меня на беседу «об осторожности» — он не пытался меня защитить. Он собирал на меня досье. Наблюдал. Докладывал.
— Как он узнал? — спрашиваю я. — О нас. О том, что я с тобой связана.
— Это наверняка Крутов, — говорит Артемий без колебаний, — установил камеры или подкупил кого-то из персонала, чтобы сливать всё Тереху.
Я резко разворачиваюсь:
— Крутов? Наш главврач и камеры?
— Алиса. Он с самого начала пытался тебя от меня убрать. Это не забота о твоей карьере — это контроль. Он докладывает Терентьеву, и ты это знаешь.
Это как удар под дых — резкий, неожиданный, такой, от которого перехватывает горло и темнеет в глазах. Я знала, что Крутов мне не нравится. Знала, что его интерес к пятнадцатой палате был слишком навязчивым, слишком целенаправленным, слишком... грязным. Слышала, как он кому-то звонил — тихо, осторожно, как будто боялся, что его услышат. Но даже после того, как Артемий ночью покопался в компьютере, даже после всех этих файлов, сообщений и доказательств, я всё равно пыталась себя убедить: „Может, он просто параноик? Может, он просто перестраховывается? Может, он сложный человек, у которого свои причины?“
Нет.
Всё проще. И страшнее.
Нет никаких „может“. Нет никаких оправданий. Есть только голые факты — как нож в спину. И я, как последняя дура, всё ещё пыталась верить, что он не такой.
— Сволочь, — говорю я вполголоса. Тихо. Спокойно. Но в этом слове — вся моя злость, всё моё разочарование, вся та боль, которая сейчас бьёт меня изнутри, как кувалда. Потому что предать может любой. Но обмануть моё доверие — это уже искусство. И он, сука, в нём мастер.
— Это ещё мягко, — соглашается Артемий.
— Он знает, что я к тебе прихожу. Все ночные смены. Все разговоры. Он мог слушать.