Я убираю фотографии обратно в конверт. Медленно, одну за другой. Моими пальцами — теми самыми тонкими пальцами, которыми я восемь лет возвращала людей с того света — трясёт мелкой, постыдной дрожью.
Восемь лет. Восемь лет я жила по правилам. Устав больницы, клятва Гиппократа, профессиональная этика, личные принципы — всё в одной большой стопке, которую я заботливо хранила и никогда не разрушала. Не потому что боялась. А потому что верила: правила — это то, на что можно опереться, когда всё остальное рассыпается.
А потом пришёл он. Артемий. Израненный, с закрытыми глазами и пульсом, который едва прощупывался. И я — умная, педантичная, правильная Алиса Вересова — начала нарушать правило за правилом, как будто они никогда ничего не значили.
Клятва Гиппократа не говорит, что делать, когда ты влюбляешься в того, кого спасаешь. Это я точно знаю.
Я встаю. Беру конверт. Иду.
Коридор третьего этажа в семь утра — почти безлюдный. Ранняя смена ещё не разошлась по палатам, поздняя — досыпает по ординаторским. Мои шаги звучат слишком громко. Слишком чётко. Как будто кто-то специально выкрутил звук на максимум, чтобы я слышала каждый удар подошвы о линолеум.
Дверь изолированной палаты. Пост охраны — совсем небольшой, один человек, и сейчас он смотрит в телефон. Я прохожу мимо него с таким видом, будто мне так и надо, будто я здесь хозяйка, будто вообще ничего не происходит. Профессиональная привычка — шагать в любую палату с уверенностью, которой внутри нет ни грамма.
Артемий не спит.
Он сидит на стуле у окна и читает что-то в телефоне. При моём появлении поднимает взгляд. И сразу — сразу, без слов — что-то меняется на его лице. Что-то темнеет и закрывается.
— Что случилось? — голос тихий, почти без интонации. Вот это меня всегда и пугает — когда он говорит без интонации.
Я бросаю конверт на кровать между нами.
— Читай.
Он смотрит на конверт секунду. Потом берёт. Вынимает фотографии — так же методично, как я их убирала, — и просматривает каждую. Лицо его каменеет. Не дрожит ни один мускул, только скулы чуть напрягаются — едва заметно, но я уже научилась читать его лицо, как кардиограмму.
Записку он читает дольше всего.
Молчит.
— Артемий.
— Он объявил охоту, — говорит он, наконец. Ровно. Холодно. Как диагноз.
— Что это значит? — я слышу свой голос — тоненький, не свой, как у напуганного ребёнка, и ненавижу себя за это. — Что именно это значит для меня?
Он откладывает фотографии. Смотрит на меня — долго, внимательно, так, будто считает мой пульс взглядом.
— Сначала запугивает. Потом попытается использовать тебя, чтобы заставить меня сдаться. Если не сработает — уничтожит твою карьеру как предупреждение другим.