Артемий смотрит прямо перед собой — туда, где в темноте угадывается белёная стена.
— То, что между нами. — Пауза. — Не здоровая любовь. Зависимость.
Я молчу. Слышу, как снаружи смолкает голос Ксении, потом снова начинается. Ещё есть время.
— Возможно, — говорю я, наконец. — Но я не хочу избавляться.
Он поворачивается ко мне. Медленно. Так он всегда делает — будто каждое движение взвешено, просчитано, и только глаза выдают то, что думает голова. А сейчас в этих серых, всегда холодных глазах — что-то такое, от чего у меня перехватывает дыхание.
— Я тоже, — говорит он.
И целует меня.
Не так, как в прошлый раз — когда мы оба ещё делали вид, что можно остановиться, что это случайность, что это больше не повторится. Сейчас в этом поцелуе нет ничего случайного. Только отчаяние, голод, злость на всё то, что разделяет нас — стены, камеры, охранники, Крутов, Терентьев, собственный страх. Мои руки сами находят его плечи, его ладони — моё лицо, и я думаю: вот оно. Вот это и есть — то, от чего не уходят.
Потому что уйти невозможно. Я пробовала.
Он останавливается. Резко. Отстраняется на несколько сантиметров — только на несколько, лоб к моему лбу, дыхание сбивчивое, тяжёлое.
— Алиса.
— Не надо.
— Надо. — Его голос — низкий, хрипловатый, с той самой закалённой сталью внутри, которую я слышу, когда он говорит серьёзно. — Если мы не остановимся, я не смогу отпустить тебя.
Я смотрю на него в темноте. Изучаю лицо — шрамы на скуле, едва заметные в этом свете, тёмные волосы, седину у висков. Этому лицу тридцать пять лет. Этому лицу досталось столько, что мне, наверное, и не снилось. И сейчас оно — растерянное. Только в этом не признается никому, кроме меня.
— Тогда не отпускай, — говорю я.
— Даже если это тебя разрушит?
Я думаю секунду. Только секунду — потому что на самом деле я думала об этом все предыдущие ночи, и утро, и дни между нашими встречами, и знаю ответ.
— Даже если.
Он смотрит на меня долго. Слишком долго. Я вижу, как что-то происходит у него внутри — тот самый внутренний расчёт, который никогда не выключается, который просчитывал ходы в шантаже и теперь пытается просчитать нас. Только нас просчитать нельзя. Я это тоже знаю.
— Ты самая опасная ошибка, которую я не хочу исправлять, — говорю я тихо.
Его дыхание сбивается. Чуть-чуть. Почти незаметно. Но я — врач, я слышу дыхание.
— Это не ошибка, — говорит он. — Ошибки не чувствуются вот так.
— А как они чувствуются?
— Холодно, — отвечает он. — Потом пусто. Потом ничего.
Я понимаю. Я жила так после развода с Антоном — холодно, потом пусто, потом ничего. Режим эмоциональной анестезии, как внутри меня это называлось. Не больно, не радостно. Просто никак. Просто работа, маршруты до больницы и обратно, чай без сахара у окна, и ощущение, что жизнь — это что-то, что происходит где-то за стеклом, а ты только наблюдаешь.