— Снова я, — подтверждаю я и закрываю дверь на хлипкую задвижку.
Палата без окон. Крутов постарался: четыре стены, флуоресцентный свет, который я не включаю. В слабом свете из коридора, пробивающемся под дверью, я вижу только силуэт — широкие плечи, тёмные волосы, серые глаза, которые умеют смотреть так, что хочется либо убежать, либо никогда больше не уходить.
Я выбираю второе. Уже несколько дней подряд выбираю второе.
— Сколько у нас времени? — спрашивает он.
— Пятнадцать минут. Может, двадцать.
Артемий медленно кивает. Отодвигается, освобождая место рядом. Я подхожу и сажусь — так близко, что чувствую тепло его плеча через тонкую больничную ткань. Снаружи что-то говорит Ксения, голос охранника — монотонный, скучающий. Обычная больничная ночь. Только не для нас.
— Как ты? — спрашиваю я.
— Как заключённый, которого перевели в одиночку под предлогом ремонта.
— Крутов.
— Терентьев через Крутова, — поправляет он мягко. — Это одно и то же, Алиса. Давно одно и то же.
Я молчу. В груди — то знакомое сжатие, которое теперь не проходит: ни дома, ни на дежурстве, ни здесь. Особенно здесь. Особенно рядом с ним.
— Алиса.
— Что?
— Ты восемнадцать минут добиралась до этой палаты. Прошла мимо камеры в третьем коридоре — она снимает каждые тридцать секунд, у тебя было девять секунд, ты прошла ровно в паузе. Ты считала шаги.
Я смотрю на него.
— Я не считала шаги.
— Считала. — Одно слово. Без насмешки. Просто констатация факта — спокойная, точная, такая, от которой мне почему-то хочется смеяться и плакать одновременно.
— Хорошо, — сдаюсь я. — Считала. Что с того?
— То, — говорит он, — что ты уже не просто врач, которая навещает сложного пациента. Ты человек, который планирует маршруты вокруг камер, чтобы прийти ко мне ночью.
Я не отвечаю. Потому что он прав, и мы оба это знаем.
Тишина между нами — не неловкая, не давящая. Живая. Мы научились молчать вместе эти несколько недель: сидеть рядом, дышать одним воздухом, ни к чему не торопиться. Это, наверное, и было самым странным открытием — что рядом с ним можно просто быть. Без слов, без роли, без маски врача-реаниматолога, которая за восемь лет прикипела к лицу намертво.
Господи. Я сижу в больничной палате строгого режима, нарушая как минимум шесть пунктов врачебной этики, и думаю о том, что мне хорошо. В тридцать лет оказаться вот так. Лидия бы покрутила пальцем у виска и сказала, что это классический компульсивный паттерн. Мама бы заплакала и позвала Антона. А я сижу и думаю: ну и пусть.
— Это зависимость, — говорит он вдруг.
Я поднимаю голову.
— Что?