— Пустите меня. Немедленно пустите.
— Пациент, вы не можете…
— Я сказал — пустите.
Потом — грохот. Что-то большое упало, и я уже сижу на кровати, хотя голова плывёт и Вера Николаевна только что строго-настрого запретила мне двигаться. Дверь палаты распахивается так, что ударяется о стену.
Он стоит на пороге.
Я смотрю на него и понимаю: я никогда раньше не видела по-настоящему испуганного Артемия Громова. Я видела его холодным. Видела расчётливым. Видела в боли, в горячке, в бреду. Видела в ярости, в нежности, в отчаянии. Но вот этого — этой конкретной смеси страха и ярости, которая сейчас написана у него на лице — я не видела никогда.
Он стоит в больничных штанах и майке, босиком, и в нём нет сейчас ничего от того человека, которого я видела несколько часов назад и который умеет заставить всех вокруг чувствовать себя маленькими одним только взглядом. Он смотрит на мой синяк, на разбитую губу, и что-то происходит у него в глазах — что-то темнеет, как будто кто-то задул свечу и оставил только уголь.
— Терех. — Один звук. Даже не вопрос.
— Артемий, — говорю я осторожно. — Я уже в порядке. Просто…
Он появляется без предупреждения.
Вот одна я — та, которая лежит в больничной палате с синяком под глазом, рёбрами, обёрнутыми в эластичный бинт, и головой, набитой ватой. Вот вторая я — та, которая уже в тот момент, когда дверь открывается и на пороге возникает знакомая фигура, понимает: это не доктор Сомова пришла проверить повязку. Это гораздо хуже. Это несравнимо хуже. Это именно то, чего я боялась с самого утра, когда проснулась от звуков в коридоре и пыталась убедить себя, что бояться нечего.
Воронцов входит так, как входят люди, привыкшие к тому, что им не отказывают. Без стука. Без извинений. Без даже формального «можно?», которое любой нормальный человек счёл бы обязательным при входе в больничную палату к лежачей пациентке. Просто открывает дверь и заходит, будто палата принадлежит ему, а я здесь — так, временно. Декорация. Источник информации. Потерпевшая номер такой-то по делу номер такому-то.
Серый пиджак, тёмные брюки со стрелочками — стрелочки, Алиса, у него стрелочки на брюках, как будто у него есть время их гладить, — взгляд цвета мокрого асфальта. Папка под мышкой. На лице — ничего особенного. Профессиональная пустота, за которой прячется всё что угодно. Я видела таких в своей практике: они умеют ждать. Умеют молчать. Умеют смотреть так, что у тебя сами собой начинают дрожать руки, и ты начинаешь заполнять тишину словами — лишними, ненужными, теми, которые потом используют против тебя.