Я узнаю это. Не по почерку — нет. По стилю. Способу думать.
Да. Это он.
Я кладу листок на стол. Аккуратно. Руки у меня не дрожат — просто потому что я не позволяю им дрожать. Это тот навык, который вырабатывается в реанимации: держать руки ровно, когда внутри всё летит вверх ногами.
— Когда это было? — спрашиваю я. — Конкретно?
— Два с половиной года назад, — говорит Марина. — Письмо пришло в октябре. К декабрю мы уже продавали компанию.
Два с половиной года назад. Я тогда работала здесь, в этой же больнице, в этих же стенах. Делала обходы. Писала назначения. Жила своей обычной жизнью, думала о своих обычных проблемах. Антон тогда уже не был мужем. А где-то в это же самое время Артемий сидел над чужими документами и выстраивал давление на пожилого человека, который двадцать лет строил своё дело.
Я слышу звонок в дверь и смотрю на часы. Половина одиннадцатого утра. Выходной. Я никого не жду.
Господи. Только бы не она.
Но сердце уже знает. Сердце всегда знает раньше мозга, эта предательская мышца. Или просто у меня паранойя развилась за последние недели до такой степени, что каждый звонок в дверь кажется либо людьми Терентьева, либо мамой. И честно говоря, я не уверена, что из этого хуже.
Я плетусь к двери в старом растянутом свитере, с волосами, собранными в кое-как скрученный узел, с кругами под глазами, которые я уже перестала пытаться маскировать тональным кремом. Зачем? Для кого? Артемий сидит в СИЗО. Коллеги всё уже видели. Мама... ну вот, накаркала.
Открываю дверь.
Ладно, сказала «накаркала», а могла бы сказать «дождалась». Потому что я три дня ходила и думала: мама узнает. Мама всегда узнаёт. У неё детектор на мои грехи вшит от рождения, работает без батареек.
Мама стоит на пороге с дорожной сумкой через плечо и с таким выражением лица, которое я помню с детства. Поджатые губы. Вертикальные складки между бровями. Взгляд, который сканирует тебя с ног до головы и немедленно фиксирует всё, что не так.
А не так сейчас всё.
Буквально всё.
— Мама, — говорю я.
Дарья Алексеевна смотрит на меня рентгеновским взглядом поверх очков, и у меня рефлекторно включается режим защиты. Срабатывает со времён пятого класса, когда я принесла тройку по математике.
— Алиса. — Она переступает порог, не дожидаясь приглашения. Всегда так. Всю мою жизнь. — Господи, что с тобой? Ты вообще ешь?
Я закрываю дверь и прислоняюсь к ней спиной. Смотрю, как мама ставит сумку на пол, снимает пальто, вешает его на крючок и проходит на кухню. Как к себе домой. Потому что в её картине мира так оно и есть.
— Чайник есть? — доносится из кухни.