Артемий. Пятнадцать лет. Разрушенные жизни.
Я знала. Я всё знала — он сам сказал мне. Вчера ночью, позавчера, неделю назад. Две. Говорил слова, которые я слышала, но не слышала по-настоящему. Как будто они проходили сквозь меня и растворялись где-то в воздухе, не оставляя следа. Потому что рядом были его глаза, его голос, его руки — и мозг предательски решал: «Ну и что, зато он живой, зато он настоящий».
Идиотка. Господи, какая же я блин идиотка.
Я сажусь на кровати. Четыре часа утра. За окном темень, только где-то далеко мигает красный огонёк на крыше соседнего дома — мерно, тупо, как пульс у человека, которому уже всё равно. В квартире тихо так, что слышно, как в трубах ворочается вода. Кто-то из соседей встал — наверное, тоже не спится. Или просто пошёл на кухню пить воду, не обременяя себя экзистенциальными кризисами в четыре утра.
Везёт же людям.
Он шантажировал людей. Брал их самые уязвимые места — страхи, тайны, ошибки — и превращал в оружие. Пятнадцать лет. Это не случайность и не слабость минуты. Это профессия. Это выбор, который делался снова и снова, каждое утро, каждый день. Вставать, идти на работу, смотреть в лица людей, которые тебе доверяют, и думать — чем бы это доверие монетизировать.
А я? Я — врач. Я клялась не навредить. И что я сделала? Защищала его от полиции. Лгала следователю Воронцову прямо в лицо, глядя ему в глаза и не моргнув. Рисковала лицензией. Рисковала собой. Чуть не втянула в это своего одногруппника из Следственного комитета. У которого тоже могут быть проблемы. Из-за Артемия. Из-за этой дурацкой флешки с компроматом, которая сейчас лежит где-то у него, зашифрованная паролем, который хранится в лабиринтах его головы.
Ради него.
Меня начинает мутить — не от страха, а от чего-то более противного. От собственной слепоты. От того, как легко я всё это проглотила, убедила себя в том, что вижу в нём что-то настоящее. Что между нами — что-то особенное. Что я умная, опытный врач, умею читать людей.
Умею читать людей. Да, конечно. Вот прямо сейчас — картина маслом блин.
Я встаю — ну да, с достоинством трупа после третьей ночи без сна — и бреду на кухню, как зомби из дешёвого ужаса. Вода из-под крана льётся мне в горло ледяной струёй, обжигая хуже правды — а я глотаю её, как приговорённый к смерти пьёт последний глоток перед казнью, в отчаянной надежде, что хоть что-то смоет эту мерзость, что прилипла к рёбрам и скребёт изнутри, как ржавый нож. Каждый глоток — будто ледяные пальцы сжимают горло, но я не останавливаюсь. Пью, пока не начинает болеть голова, пока не перехватывает дыхание, пока не понимаю, что даже ледяная вода не отмоет то, что уже въелось в кожу. Вода не спасает. Она просто замораживает. А мне нужно не спасение. Мне нужно забыть. Но это не забывается. Это впитывается. Это становится частью тебя. И теперь я пью не для того, чтобы утолить жажду, а чтобы хоть на секунду почувствовать что-то, кроме этой всепоглощающей пустоты.