Список такой длинный, что у меня начинает гудеть в ушах. Я смотрю на Терентьева и жду — ну хоть что-то. Хоть тень эмоции. Хоть подёргивание уголка рта.
Ничего. Стена. Он сидит, как статуя, и только пальцы — длинные, холёные пальцы — слегка постукивают по краю скамьи. Раз. Раз. Раз.
Это единственное, что его выдаёт.
Потом слово берёт прокурор. Женщина лет сорока, с тугим пучком и голосом, похожим на скальпель — острым и без сантиментов. Она говорит о бункере под особняком Терентьева. О сейфах. О документах, которые нашли там: имена, суммы, схемы. О деньгах, которые текли через десятки подставных фирм. О людях, которые исчезли. О тех, кто выжил и молчал годами — потому что молчание было дешевле жизни.
Я слушаю и думаю: Господи. Я всё это время жила в одном городе с этим. Ходила по тем же улицам. Пила кофе в тех же кафе. Оперировала пациентов в той же больнице. И понятия не имела, что под одним из особняков — бункер с чужими тайнами и чужими смертями.
Вот одна я — та, которая сидит здесь и слушает. Вот вторая я — та, которая до сих пор не может в это поверить. Обе — одновременно, обе — настоящие, и обеим сейчас одинаково нехорошо.
Лидия наклоняется ко мне:
— Слышишь, что она говорит про бункер?
— Слышу.
— Там было сорок семь папок с компроматом. Сорок семь, Алис.
— Я слышу.
— И ты до сих пор влюблена в человека, который был частью всего этого, — говорит она. Не осуждающе. Просто констатирует.
— Лида, — говорю я, — помолчи. Пожалуйста. Потом поговорим.
Она вздыхает и откидывается назад.
А я смотрю на Артемия. На его затылок. На то, как он сидит — ровно, руки сложены на коленях, ни одного лишнего движения. Я знаю этот затылок. Знаю, как он выглядит в три часа ночи, в тусклом свете больничного коридора, когда он не спит и думает о чём-то, что не говорит вслух. Знаю, как он вздрагивает иногда — как будто мысль ударила изнутри. Знаю, как он дышит, когда молчит.
Господи, я слишком хорошо его знаю.
И вот я сижу здесь и думаю о том, каково ему сейчас — говорить обо всём этом. Не мне, наедине, в темноте. А здесь. Вслух. Под протокол. С людьми, которые слушают и записывают и судят.
Он решился на это сам. Полная сделка со следствием. Я узнала — и сначала хотела кричать. Потому что это значило риск. Это значило, что Терентьев узнает, что именно он рассказал. Что именно он сдал.
Потом поняла: он сделал это ради меня. Ради того, чтобы я могла спать спокойно. Ради того, чтобы эта история закончилась.
Только вот она не закончилась. Не совсем.
— Вызывается свидетель Громов Артемий Петрович.
Артемий встаёт. Идёт к трибуне ровным шагом, без спешки — как человек, который давно решил, что будет делать, и теперь просто делает. Я смотрю на него, и у меня болит что-то в районе рёбер. Не больно — скорее как ноет зажившая рана при смене погоды. Напоминание.