«...освобождён под залог. Адвокаты Терентьева настаивали на процессуальных нарушениях при изъятии улик...»
Кружка медленно опускается на столешницу. Сама по себе. Я даже не замечаю этого момента — просто вдруг оказывается, что она уже стоит, а я смотрю в экран, и в голове у меня ватный ком размером с этот чёртов телевизор.
Терентьев.
На экране появляется он — живой, непринуждённый, в безупречном тёмно-сером костюме, который, наверное, стоит как три моих месячных зарплаты. Улыбается чуть снисходительно, как человек, который знал, что всё так и закончится. Пресс-конференция. Микрофоны тычутся к нему, как голодные птицы клювами, а он стоит — спокойный, отдохнувший, будто вернулся из санатория, а не из-под стражи.
— Я законопослушный бизнесмен, — произносит он негромко, с достоинством, которое хочется разбить об стену вместе с этим телевизором. — Жертва клеветы и профессиональных манипуляций. Все обвинения против меня — не что иное, как выдумка людей, которым выгодно моё молчание. Суд докажет мою невиновность. Я в этом абсолютно уверен.
Голос у него бархатный. Уверенный. Такой голос не умеет дрожать от страха — он умеет только отдавать распоряжения и обещать что-то, что никогда не сбудется.
Я смотрю на этот экран и понимаю, что меня начинает трясти.
Не от испуга. От ярости.
Где-то в серых стенах следственного изолятора сидит Артемий. Ждёт приговора. Человек, который сотрудничал со следствием. Который сдал всё — флешку, показания, имена, схемы. Который рассказал всё, что знал, потому что хотел, наконец, сделать что-то правильное. Хотел, чтобы это закончилось. Хотел, чтобы не было больше жертв.
А Терентьев — свободен.
Вот одна я — та, которая стоит у плиты и смотрит в телевизор. Шокированная, онемевшая, с ощущением, что пол уходит из-под ног.
Вот вторая я — разумная, которая говорит: ты же знала. Ты всегда знала, что у него слишком много денег, слишком много связей, слишком хорошие адвокаты.
Но знать — это одно. А видеть его вот так, живого, улыбающегося, в дорогом костюме на экране — совсем другое.
Я нажимаю кнопку и убавляю звук. Терентьев продолжает шевелить губами — красиво, убедительно, — но я больше не хочу его слышать.
— Вот же сволочь, — говорю я вслух, в пустую кухню.
И понимаю, что это слишком мягко сказано.
Лидия звонит через двадцать минут. Я снимаю трубку с третьего гудка.
— Видела? — спрашивает она без предисловий.
— Видела.
— И как ты?
Молчу. Хороший вопрос. Как я? Я стою посреди кухни, кофе давно остыл, за окном серое зимнее небо, и где-то там, за несколькими кварталами отсюда, Артемий сидит в камере и, может быть, тоже смотрит новости. Или не смотрит — не знаю, есть ли там телевизор. Наверное, нет. Наверное, он узнает об этом позже. Через адвоката. Через меня.