Это моё утро. Каждое утро примерно одинаковое: Настя с очередным кризисом, Воробьёва с очередными претензиями, обход, бумаги, ещё бумаги. С тех пор как я стала заведующей отделением — месяц назад, когда Вера Николаевна наконец вышла на пенсию — бумаг стало вдвое больше. Зато появилось право самой расставлять приоритеты. Это дорогого стоит.
Я не жалуюсь. Серьёзно — не жалуюсь.
Потому что это моя жизнь. Настоящая, живая, со скандальной Воробьёвой и холодной капельницей, и с фотографией на холодильнике, и с пятничными звонками.
— Воробьёва, — говорю я, входя в палату, — доброе утро.
— Ничего доброго, — немедленно откликается Воробьёва — женщина лет шестидесяти пяти, сердитая, как нераспечатанный конверт с повесткой. — Вы знаете, что мне снова не дали одноместную? Я требовала одноместную!
— У нас нет свободных одноместных палат.
— А когда будет?
— Когда кто-нибудь выпишется.
— Это безобразие. Я звонила главному врачу!
— Чудесно, — говорю я абсолютно ровным голосом. — Как ваше давление сегодня?
Воробьёва на секунду сбивается с ритма — всегда срабатывает, когда резко меняешь тему. Раздражение на лице, потом растерянность, потом — почти неуловимое облегчение. Потому что о давлении она готова говорить. Давление — это важно. Важнее, чем одноместная палата.
— Сто сорок на девяносто. Лучше, чем вчера.
— Вот видите. Значит, лечимся правильно.
— Всё равно капельница была холодная.
— Проверю лично.
Она ворчит что-то себе под нос, но уже без огня. Я проверяю капельницу — нормальная капельница, никакой проблемы, температура в норме — и выхожу.
В коридоре Настя смотрит на меня с видом, в котором смешались уважение и лёгкое потрясение.
— Как вы это делаете?
— Что именно?
— Не злитесь на неё. Я бы уже...
— Настя, — перебиваю я, — злюсь. Просто не показываю. Это разные вещи. Запомни на будущее: пациент имеет право быть трудным. У него болит что-то внутри, он напуган, он не понимает, что с ним происходит — и единственный способ контролировать ситуацию — ругаться на капельницу. Твоя задача не злиться в ответ, а найти, за что зацепиться.
— За давление?
— За давление. За то, что ей важно по-настоящему. Как только ты найдёшь это — она твоя.
Настя смотрит на меня с уважением, от которого мне немного неловко. Я ещё не привыкла к тому, что теперь у меня есть интерны, которые смотрят на меня как на источник мудрости. Два года назад я сама была человеком, который не знал, что делать со своей жизнью.
Но это было два года назад.
Телефон вибрирует в кармане халата. Я смотрю на экран — Лидия.
— Привет, — говорю я, отходя к окну в конце коридора.