Вот одна я — та, которая врач, которая знает, что в такой ситуации нужно не паниковать, дышать ровно, не делать резких движений. Вот вторая я — та, которая стоит здесь с холодным металлом у виска и думает: мать твою, вот так, значит, всё и заканчивается.
Мысли в голове — быстрые, дёрганые. Я вижу Лидию в углу и думаю: живая. Я вижу Воронцова, который не двигается, и думаю: правильно, не стреляй, ради бога не стреляй. Я вижу Артемия, который делает шаг вперёд, и думаю: не надо, не подходи, ты нужен живым.
Но он подходит.
— Хочешь меня? — Артемий делает шаг вперёд. Медленно. Без суеты. — Вот я. Отпусти её, забирай меня.
— Стой! — орёт Воронцов откуда-то сбоку.
— Стою. — Артемий не смотрит на следователя. — Рома. Смотри на меня.
Рома смотрит. И я чувствую, как его хватка чуть слабеет — только на долю секунды, только потому, что Артемий умеет вот так смотреть: без страха, без злобы, с каким-то дьявольским пониманием, которое страшнее любого оружия.
— Я отдам пароль от флешки, — говорит Артемий. — Терентьев получит всё. Каждую цифру, каждую букву. Только отпусти её.
В голове у меня вспыхивает: нет. Нельзя. Это всё, что у нас есть. Это единственный козырь, единственная защита, ради которой мы прошли через всё это — через больницу, через угрозы, через Ирину с её ядовитой улыбкой, через избитое лицо и страх, который до сих пор живёт где-то в районе солнечного сплетения и не уходит никуда.
— Артемий, — говорю я. Получается тихо, почти шёпотом — горло не пускает. — Не надо.
— Молчи, — отвечает он. Не грубо. Просто — молчи.
— Я не буду молчать! Слышишь меня?! Не отдавай ничего!
Рома усмехается — наверное, решил, что мои слова ничего не значат. Может, так и есть. Может, сейчас не мои слова имеют значение, а только то, что происходит между этими двумя мужиками, один из которых держит нож, а другой стоит перед ним без ничего, кроме этого своего жуткого спокойствия.
— Хорошо, — говорит Рома, наконец.
И отпускает меня.
Толчок в спину — резкий, я лечу вперёд, спотыкаюсь, чьи-то руки подхватывают меня — оперативник, незнакомый, крепкий, — и я разворачиваюсь уже в тот момент, когда Рома хватает Артемия.
Дальше всё происходит так быстро, что мозг не успевает записать правильную последовательность.
Рома тянет нож.
Артемий уходит чуть в сторону — полшага, не больше, — перехватывает запястье с ножом, выворачивает. Сухой хруст. Рома взвывает. Удар локтём — короткий, точный, прямо в солнечное сплетение. Рома складывается пополам.
Оперативники налетают со всех сторон сразу.
Артемий отступает назад. Медленно. Его плечи опускаются — впервые за весь этот бесконечный вечер. Он смотрит на свои руки так, будто проверяет — всё ли на месте, ничего ли не потерял.