Не думай.
Я думаю.
Первые три часа дежурства я хожу по коридорам на автопилоте. Осматриваю пациентов, разговариваю с родственниками, подписываю карты. Одна пожилая женщина с переломом бедра говорит мне: «Доченька, ты что-то бледная сегодня». Я отвечаю: «Всё хорошо, Антонина Семёновна, это просто освещение». А сама думаю: да, освещение. И то, что я не спала почти ничего. И то, что человек, которого я люблю, сидит сейчас за решёткой и принимает решение, которое изменит обе наши жизни.
Вера Николаевна перехватывает меня у сестринского поста. Смотрит в лицо — быстро, профессионально, как умеют смотреть только врачи с большим стажем и жизненным опытом.
— Спала? — спрашивает она.
— Немного.
— Ела?
— Кофе.
Она смотрит на меня ещё секунду с таким выражением, которое не требует слов. Потом идёт в ординаторскую и возвращается с бутербродом, завёрнутым в пергамент.
— Ешь. Нельзя работать на одном кофе.
— Вера Николаевна...
— Ешь, я сказала.
Я беру бутерброд. Ем. Он почти безвкусный — или это я такая, не знаю.
В обеденный перерыв телефон вибрирует. Незнакомый номер. Я смотрю на него три секунды, потом отвечаю.
— Алиса Михайловна? — голос мужчины, казённый, чуть усталый. — Это Воронцов. Вам нужно приехать в СИЗО. Прямо сейчас, если можно.
— Что случилось? — мой голос звучит спокойно. Снаружи. Внутри всё сжимается в кулак.
— Ничего страшного. Просто... приедьте.
Вот это «ничего страшного» меня и добивает окончательно. Потому что так говорят только тогда, когда произошло что-то очень страшное, но сказать об этом по телефону не хотят.
Я прошу Веру Николаевну прикрыть оставшиеся два часа дежурства. Она смотрит на меня — долго, изучающе, как смотрят люди, которые слишком много знают и слишком мало говорят.
— Иди, — говорит она, наконец. — Только не натвори там глупостей.
— Я не натворю.
— Алиса. — Она берёт меня за руку, коротко, крепко. — Будь осторожна.
Я киваю. Выхожу.
Воронцов встречает меня в коридоре следственного изолятора — серый бетон, запах хлорки и несвежей еды, флуоресцентные лампы, от которых все лица кажутся немного мёртвыми. Он пожимает мне руку — сухое, быстрое рукопожатие.
— Он попросил вас вызвать, — говорит Воронцов без предисловий. — Перед встречей с Савиной. Сказал, что это важно.
— Что происходит?
Воронцов молчит секунду. Потом смотрит на меня с тем особым выражением — не жалостью, нет, что-то другое. Уважением, что ли.
— Он идёт на полную сделку.
Три слова. Я их слышу, понимаю каждое по отдельности, но мозг секунд пять отказывается собирать их вместе. Потом собирает.
— Как? — выдыхаю я. — Он же...