И вторая я уже открывает дверь.
Первая остаётся снаружи. Ненадолго. Потом тоже заходит — куда ей деваться.
Три кварталa я шла и почти не думала — просто шла, смотрела под ноги, считала трещины в асфальте. Это помогает. Когда слишком много думаешь, начинаешь находить причины остановиться. А мне нельзя было останавливаться.
Вот одна я — шокированная: стою посреди тротуара и осознаю, что собираюсь сдать человека, которого люблю, следователю, который собирается его посадить. Это же безумие, правда? Это именно то, чего Артемий и боится. Это именно то, от чего он просил меня держаться подальше.
Вот вторая я — та, которая тащит первую за собой и говорит: думай про Лидию. Думай только про Лидию. Всё остальное — потом.
Я думала про Лидию.
Мы познакомились восемь лет назад — в ординатуре, в столовой, в очереди за отвратительным казённым кофе. Она тогда сказала что-то такое точное и смешное про сон, который снится врачам на дежурстве, что я расхохоталась впервые за три недели. Мы пили этот ужасный кофе вместе и разговаривали два часа. Потом ещё два часа. Потом ещё.
Она единственный человек, который знает меня по-настоящему. Не ту версию, которую я показываю миру — собранную, профессиональную, с ровным голосом и правильными диагнозами. А меня настоящую. Ту, которая боится. Ту, которая ошибается. Ту, которая влюбилась в пациента с криминальным прошлым и не может отказаться, даже зная, что это катастрофа.
Она ругала меня за это. Господи, как она меня ругала.
Но она не бросила.
И теперь она там, где-то, потому что я влюбилась не в того человека.
Всю дорогу сюда — пешком, потому что мне нужно было время всё обдумать. И я думала про то, как это будет. Вхожу. Говорю. Он слушает. Спрашивает. Я отвечаю. Всё логично. Последовательно. Без лишних эмоций.
Получится, конечно, совсем по-другому. Я это знаю заранее. У меня всё всегда получается по-другому.
Коридор пахнет хлоркой, старыми бумагами и чьим-то чужим несчастьем, которое здесь настолько привычно, что стало частью интерьера. Флуоресцентная лампа на потолке моргает через равные промежутки — как сердечный монитор у пациента, который ещё держится, но уже не очень. На пластиковых стульях у стены — мужчина с впечатляющим фингалом под левым глазом. Тётка в спортивном костюме, которая что-то злобно шепчет в телефон с видом человека, готовящего военную операцию. Дежурный из-за мутного защитного стекла смотрит на меня с видом человека, которому платят явно недостаточно.
— Мне нужен оперуполномоченный Воронцов, — говорю я, и собственный голос кажется мне чужим. Слишком спокойным. Слишком твёрдым. Как будто это не я говорю, а кто-то другой внутри меня — тот, кто устал бояться и теперь просто идёт вперёд, потому что остановиться страшнее. — Дмитрий Воронцов. Скажите — доктор Вересова. Он меня знает.