— Что?!
Слово вырывается само — не вопрос, а крик, который я в последнюю секунду зажимаю ладонью. Соседи за стеной. Пять утра. Хотя какая разница — соседи, стены, приличия, — когда вот это? Когда Лидия?
— Хотите увидеть её живой? — голос остаётся ровным, как асфальт. Ни капли эмоции. Он говорит о человеческой жизни так, будто обсуждает доставку пиццы. — Тогда слушайте внимательно. Приносите флешку и все документы. Одна. Завтра, полночь. Старый склад на улице Промышленной. Знаете, где это?
— Не трогайте её! — я вскакиваю с кровати, ноги не слушаются, цепляюсь рукой за тумбочку. — Она ни при чём! Лидия не имеет к этому никакого отношения, она просто моя подруга, она не знает ничего, она психолог, она вообще ничего не...
— При чём, — говорит он спокойно, и эта спокойность ужаснее любого крика. — Вы втянули её. Теперь расплачивайтесь.
— Послушайте, я прошу вас, умоляю — она не виновата, это я, это всё я, оставьте её, возьмите меня вместо неё, пожалуйста, она вообще никак не...
Короткий гудок.
Всё.
Тишина.
Я стою посреди комнаты в майке, с телефоном в руке, и не понимаю, как мне дышать. Грудная клетка — как деревянная. Мысль одна: Лидия. Лидия. Лидия. Моя подруга, которая смеялась надо мной, слушала мои нервные монологи, приносила чай, говорила «ты умная, разберёшься». Лидия, которая единственная знала всё про Артемия и ни разу не предала. Лидия, которая боится темноты и никогда не выключает телефон.
Набираю её номер. Специфические гудки. Раз, два, три — и механический голос, холодный, безразличный: «Абонент недоступен или находится вне зоны сети». Ещё раз. «Абонент недоступен». Ещё. Ещё. Ещё. Десять раз подряд. Телефон выключен.
Лидия никогда не выключает телефон. Никогда. Она даже спит с ним под подушкой, потому что у неё есть клиенты в кризисе — она психолог, она объясняла мне это раз двадцать: «Алиска, я не могу быть недоступной, ты понимаешь? Вдруг человеку плохо, вдруг он звонит в три ночи — я обязана ответить». Её телефон всегда, всегда, всегда включён.
Значит, его выключили. Или отобрали.
Вот одна я — та, которая три секунды назад думала, что самое страшное уже позади, что флешка у нас, что мы почти выкарабкались. Вот вторая я — та, которая всегда знала, что я идиотка, просто не хотела в это верить.
Я одеваюсь, не зажигая свет, путаясь в рукавах свитера, надевая один носок наизнанку и не замечая этого. Руки трясутся. Я гляжу на них, как на что-то чужое — эти руки, которые столько раз держали скальпель абсолютно неподвижно, которые сшивали сосуды в миллиметре от смерти, которые не дрогнули ни разу в операционной. Трясутся.