Думай, Алиса. Думай, чёрт тебя дери.
Но мозг не думает. Мозг просто смотрит, как Терентьев переворачивает брошь, нащупывает что-то на обратной стороне, подносит ближе к глазам — к тем спокойным, чуть прищуренным глазам человека, которому незачем торопиться. Замирает.
Одна секунда.
Две.
Три.
— Вы работаете с полицией? — говорит он совсем тихо. Не вопросительно даже — утвердительно. Как врач, который объявляет диагноз. Без лишних эмоций. Просто констатация факта.
Я встаю. Вернее, пытаюсь встать — ноги почти не слушаются, стул с лёгким скрипом отъезжает назад, и официант у соседнего столика мельком оглядывается. Но я встаю, потому что сидеть перед ним сейчас — это как добровольно опустить голову под топор. А у меня — хотя бы какой-то инстинкт самосохранения. Пока что.
— Я не понимаю, о чём вы говорите.
Неплохо. Даже голос почти не дрожит. Почти.
Его рука — быстро, без предупреждения — перехватывает моё запястье. Не больно. Совсем не больно. Именно это и страшно — то, как легко и уверенно он держит меня, словно я птица в силке, и никуда не денусь. Его пальцы не давят, не причиняют боли — они просто есть, и этого достаточно. Это ведь не угроза. Это просто демонстрация.
— Сядьте, — говорит он всё так же тихо. — Я не закончил.
Ресторан вокруг нас живёт своей жизнью. Где-то смеются — заливисто, беззаботно. Звенят бокалы. Играет что-то негромкое, джазовое — труба, контрабас, неторопливый ритм. Официант несёт чьё-то горячее, аккуратно лавируя между столиками. Пара у окна смотрит в меню. Седой мужчина в углу читает газету. Никто не смотрит в нашу сторону. Никому нет дела.
Господи, как же никому нет дела.
Терентьев кладёт брошь на белоснежную скатерть между нами. Аккуратно. Почти бережно. Достаёт из кармана носовой платок — белый, накрахмаленный — и протирает пальцы. Медленно. С каким-то почти театральным тщанием. Потом встаёт, наклоняется — и опускает брошь на паркетный пол рядом со столиком.
И опускает ногу.
С хрустом.
С мерзким, отчётливым, окончательным хрустом, от которого у меня сводит зубы и сжимается что-то в груди — что-то, у чего нет медицинского названия, но что каждый человек знает. Называется — конец надежды.
Жучок ломается. Связь обрывается. Где-то там, в машине за квартал отсюда, Воронцов слышит только тишину, и я почти физически чувствую, как он там матерится — тихо, сквозь зубы, по-профессиональному.
— Какая жалость, — произносит Терентьев, выпрямляясь и поправляя пиджак. Голос у него такой, словно он сожалеет о сломанном зонтике. — Я, правда, надеялся, что вы умнее. Вы же врач. Умный человек. Зачем вам это?