А там, за дверью — ничего. Только декабрьская темнота, холод и этот проклятый вопрос, который грызёт меня изнутри: „Что, чёрт возьми, я здесь делаю?“
Так что я сижу. И делаю вид, что работаю. Потому что *иногда притворство — это всё, что остаётся.
Сегодня утром Артемий был сам не свой. Лежал молча, уставившись в потолок. Я заходила — под предлогом проверки показателей, хотя, положа руку на сердце, мне было совершенно не нужно проверять показатели. Все показатели у него стабильные. Динамика хорошая. Рана затягивается. Он поправляется.
Вот только глаза у него были такие, что хотелось схватить его за руки и не отпускать.
Пустые. Как зеркала без отражения.
— Алиса Сергеевна, — голос Ксении из-за угла заставляет меня вздрогнуть. Медсестра подходит, прижимая к груди планшет с историями болезни, и смотрит на меня с тем выражением, которое у неё означает «я ничего не скажу, но всё понимаю». — Вам позвонила Лидия Сергеевна. Три раза. Говорит, вы не берёте трубку.
— Я знаю, — отвечаю я.
— И ещё Вера Николаевна спрашивала, не забыли ли вы, где находится выход из больницы.
Я молча смотрю на дверь.
— Ясно, — говорит Ксения. Пауза. Такая короткая, но наполненная всем тем, что не нужно говорить вслух. — Он не спит. Я видела — заносила ему таблетки. Лежит. Смотрит в потолок. Уже часа три. Охранник ушёл в туалет.
Это решает всё.
Не нужно больше слов. Не нужно объяснений. Не нужно сомнений.
Я встаю. Одёргиваю халат — резко, как будто это броня, а не ткань. Иду. Толкаю дверь.
В палате темно. Только ночник у кровати — тусклый, жёлтый, как свет в конце тупика, который ведёт в никуда. И полоска света из-под двери — тонкая, ненадёжная, как надежда на то, что всё ещё можно исправить. Артемий лежит на спине. Руки вытянуты вдоль тела — как у солдата в гробу. Взгляд прикован к потолку — как будто там, в трещинах штукатурки, спрятаны все ответы.
Когда я вхожу, он не поворачивает голову. Не шевелится. Просто говорит —тихо, почти без интонации, как будто слова тяжелы, как камни, и он едва ли может их выдавить:
— Ты опоздала. Или пришла как раз вовремя. Я ещё не решил.
— Ты опять нарушаешь режим.
— Я врач. У меня особые привилегии.
— У тебя закончилась смена в семь вечера.
— Ты смотрел на часы?
— Я всегда всё замечаю.
Я придвигаю стул к кровати. Сажусь. Между нами — расстояние вытянутой руки. Достаточно близко, чтобы разглядеть каждую тень на его лице, каждый след усталости, каждую трещинку в этой маске спокойствия, которую он так мастерски носит. Достаточно далеко, чтобы сохранять видимость профессиональной дистанции — эту хрупкую, смешную иллюзию, что я здесь как врач, а не как человек, который уже давно перестал понимать, где заканчиваются правила и начинается он.