— Алиса Андреевна, он спрашивает, есть ли у нас доступ к базе ГИБДД.
Я сказала, что нет. Катя сказала, что он не поверил. Я не удивилась.
Есть такой тип пациентов — умные, наблюдательные, привыкшие к тому, что их работа заключается в выяснении истины. Такие не лежат тихо. Такие смотрят. Замечают. Делают выводы.
Семён Иванович — бывший следователь. Тридцать лет плюс ещё десять начальником отдела. Когда Катя вчера сказала мне об этом, я подумала: ну, хоть кто-то в этой больнице знает, как работает система, в которую я ввалилась с разбегу и без защитного снаряжения.
Я захожу в палату.
Семён Иванович лежит на кровати в позе человека, который сознательно занял наиболее выгодную для наблюдения позицию: голова приподнята на двух подушках, взгляд направлен к двери. Он смотрит на меня так, словно я уже опоздала на встречу, которую он назначил. В руке — маленький блокнот. Карандаш лежит на тумбочке.
— Садитесь, — говорит он.
Не «здравствуйте». Не «добрый день». Просто — «садитесь». Как будто мы уже давно знакомы и он просто продолжает разговор, который начал без меня.
Я сажусь на стул рядом с кроватью и открываю карту.
— Как самочувствие, Семён Иванович?
— Давление сто тридцать на восемьдесят. Пульс шестьдесят два. ЭКГ вы вчера видели сами. — Он смотрит на меня без улыбки. — Но вы пришли не за этим.
Я поднимаю взгляд от карты.
— Я пришла на плановый обход.
— Девочка, — говорит он мягко, и это слово в его устах звучит не снисходительно, а как-то... по-отечески. Как будто он говорит «дочка», но ещё не решил, что мы настолько близки. — Я тридцать лет проработал следователем. Потом ещё десять — начальником следственного отдела. Я умею отличить плановый обход от того, когда человек заходит в палату потому, что больше некуда идти.
Я закрываю карту.
Потому что он прав. Некуда. Вернее — можно пойти в ординаторскую и смотреть в стену. Можно выйти на улицу и дышать холодным воздухом, пока мысли немного не рассортируются. Можно позвонить Лидии и услышать, что моя привязанность к Артемию — это паттерн, а не чувство. А можно сюда. В триста восьмую. К человеку, который смотрит на тебя и видит то, что ты и сама видишь, но боишься произнести вслух.
— Вы в беде, — говорит Семён Иванович.
Не спрашивает. Констатирует. Как диагноз. Профессиональное, чёткое, без лишних слов.
Что-то сжимается у меня в груди — резко, болезненно, как будто кто-то взял моё сердце и слегка стиснул его в кулаке. Не сильно. Просто — чтобы напомнить, что оно есть и что оно болит.
— Откуда вы знаете? — спрашиваю я, и голос у меня, к моему раздражению, чуть подрагивает.