— Ты нас фотографировала? — мой голос выходит тихим. Слишком тихим. Я слышу его, и сама не узнаю себя в этом голосе — он звучит как голос человека, у которого внезапно кончился воздух.
— Просто документировала нарушение врачебной этики, — Ксения произносит это без тени смущения, как что-то само собой разумеющееся. — Ты же понимаешь, что это моя обязанность как коллеги. Беспокоиться о репутации отделения.
Ну да. Конечно. Заботливая коллега Ксения. Та самая, которая при каждом удобном случае ввёртывала что-нибудь ядовитое. Которая смотрела на меня с этой тягучей снисходительностью с первого дня, как я пришла в отделение — молодая, с горящими глазами и наивным желанием лечить людей, а не просто закрывать листки нетрудоспособности. Добрая душа.
— Мы просто разговаривали, — говорю я. Нет, не говорю — выдавливаю. Как зубную пасту из почти пустого тюбика.
— На фото выглядит иначе.
— Ксения...
— Комиссия по этике, — она произносит эти слова отчётливо, по слогам, как педагог непонятливому ребёнку. — Знаешь, что они делают с врачами, которые нарушают профессиональные границы с пациентами? Тебя уволят. Лишат лицензии. Ты больше никогда не будешь работать врачом. Нигде. Ни в государственной клинике, ни в частной, ни санитаркой в богадельне на краю света.
Вот оно. Вот почему мой желудок сжался ещё в коридоре. Тело знало раньше головы.
Я смотрю на неё. Она улыбается — всё так же, мягко и холодно, как сироп из холодильника. Я чувствую, как у меня немеют кончики пальцев. Это бывает от стресса — сужаются сосуды, кровь отливает от конечностей, организм готовится к угрозе. Я знаю это физиологически. Знание не помогает. Пальцы всё равно немеют.
— Что ты хочешь? — спрашиваю я.
— Двести тысяч, — говорит она. — Наличными.
Тишина.
Двести тысяч.
За окном ординаторской едет машина. Хлопает дверь где-то в коридоре. Чья-то медсестра громко смеётся — звонко, беспечно, как смеются люди, у которых нет проблем. Мир продолжается, как ни в чём не бывало. А у меня внутри — абсолютная, звенящая пустота, в которой это число крутится, как камень в пустом барабане. Двести тысяч. Двести тысяч. Двести тысяч.
— У меня нет таких денег, — произношу я механически.
— Найди. — Ксения пожимает плечами, словно я сообщила ей какую-то незначительную мелочь. Будто сказала, что у меня кончился кофе, а не что у меня нет двести тысяч рублей. — Неделя. Если через неделю я не получу деньги, фото уходят главврачу и в комиссию.
Я молчу. В голове — пустота и звон. Крутов. Комиссия. Лицензия. Слова, каждое из которых отдельно ничего особенного, а вместе — приговор.