Вот вторая я — та, что совсем без мозгов, судя по всему, — тихо смеётся над первой.
Потому что я уже скоро целый месяц не делаю ничего чистого и правильного. Потому что я провожу ночные дежурства у постели человека, которого должна была сдать полиции ещё три недели назад. Потому что я держу в голове информацию о криминальном авторитете, о флешке с компроматом, о том, что главврач, судя по всему, работает на тех, от кого бежит мой пациент. И молчу. Потому что я — идиотка в медицинском халате с нарушенным инстинктом самосохранения.
«Худшая ошибка врача — влюбиться в пациента, который умирает», — думаю я. Эта мысль преследует меня с самого начала. Но сейчас она звучит иначе. Не как приговор. Как констатация.
Вот вторая я — та, что совсем без мозгов, судя по всему, — толкает дверь палаты.
Он сидит на кровати. Спиной к двери, лицом к окну, за которым темнеет ноябрьский город. Плечи прямые — не напряжённые, а просто прямые, как у человека, который привык держать осанку даже когда ему плохо. Даже когда у него только в боку три заживающих ножевых ранения. Даже когда он в чужой больнице под чужим именем, и где-то снаружи его ищет человек, от которого не уходят.
— Ты вернулась, — говорит он, не оборачиваясь.
— У тебя глаза на затылке?
— У меня хорошие рефлексы. Твои шаги — три с половиной метра до двери, потом пауза, потом ещё шесть. Всегда.
Я останавливаюсь посреди палаты. Обалдеть. Он считал мои шаги.
— Это жутковато, — сообщаю я.
— Это профессиональный навык, — говорит он, и я слышу в голосе что-то похожее на усталость. Не физическую. Другую. Ту, что бывает, когда человек долго жил определённым образом и уже не помнит, как иначе.
— Как у дрессированной собаки, — говорю я. — Просто с другими задачами.
Он поворачивается. Смотрит на меня так, как будто я сказала что-то неожиданное. Потом — совсем чуть-чуть — в уголке рта появляется то, что при большом желании можно назвать иронией.
— Точное сравнение, — говорит он. — Никогда так не формулировал, но точное.
Я подхожу ближе. Кладу записку на тумбочку перед ним — туда, где лежит его нетронутый ужин и стакан воды. Он смотрит на листок. Долго. Потом берёт двумя пальцами, как берут что-то заражённое.
Его лицо — это отдельная история. Я за три недели научилась читать его, как кардиограмму. Вот спокойствие — линия ровная. Вот раздражение — лёгкая рябь. А сейчас — каменеет. Буквально превращается в гранит прямо на моих глазах. Скулы становятся резче, взгляд — тяжелее, и даже воздух вокруг него как будто густеет.
— Ты всё-таки узнаёшь стиль? — спрашиваю я прямо.