Той самой проклятой ночи, когда я рассказала ему про угрозу на машине, про Воронцова с его фотороботом, про то, как я солгала следователю в глаза — не моргнув, не дрогнув, не показав, что внутри у меня всё сжимается от одной мысли, что я переступила черту, за которой нет возврата. Та ночь, когда он смотрел на меня с таким выражением, будто я только что подписала себе смертный приговор — и улыбаюсь при этом, как идиотка, которая не понимает, что играет с огнём. Та ночь, когда между нами что-то сломалось — или, наоборот, встало на место, как кость после перелома, криво, больно, но уже не отломишь.
Я захожу в палату. Закрываю дверь. Щелчок замка — тихий, но оба мы его слышим. Он не поворачивается. Не смотрит. Просто лежит и дышит — ровно, глубоко, как человек, который уже принял решение и просто ждёт, когда мир догонит его мысли.
— Ты опять не спала, — говорит он, не оборачиваясь.
— Откуда знаешь?
— Тени под глазами. — Артемий, наконец, смотрит на меня. — У тебя такие тени только тогда, когда ты не спала совсем. Не три часа, а вообще.
Вот одна я — та, которой хочется сказать «всё нормально» и сделать вид, что я железная. Вот вторая я — та, которая устала притворяться. Вторая сегодня сильнее.
— Не спала, — признаю я. — Думала.
— О чём?
— О том, что мне с тобой делать.
Он молчит. Смотрит. И в этом молчании — столько всего, что мне хочется развернуться и уйти. Но я не ухожу.
— Алиса. — Его голос — тихий, ровный, как перед грозой. — Мне нужно тебе кое-что сказать.
— Вот как. — Я скрещиваю руки на груди. — Это прелюдия к чему-то хорошему или к очередному «уходи, я опасен»?
— Ты должна дистанцироваться. — Он произносит это чётко, как диагноз. — От меня. От этой истории. От всего, что связано с Терентьевым. И чем быстрее, тем лучше.
Я смотрю на него. Долго. Считаю до десяти про себя — старая привычка из реанимации, когда нужно взять себя в руки прямо посреди хаоса.
— Значит, мы возвращаемся к этому разговору, — говорю я, наконец. — Хорошо. Давай поговорим. Только на этот раз честно.
— Я всегда говорю честно.
— Ты говоришь удобно. Это не одно и то же.
Артемий садится на кровати. Медленно — рана ещё не позволяет резких движений, и я вижу, как он чуть морщится, хотя и старается не показывать. Мой внутренний врач автоматически фиксирует: температура с утра была тридцать семь и два, повязка сменена, края раны без признаков нагноения. Пока. Слово «пока» живёт в моей голове как маленькая бомба с часовым механизмом.
— Если ты продолжишь со мной — тебя разрушат, — говорит он. — Понимаешь? Не напугают. Не предупредят. Разрушат. Терентьев не оставляет свидетелей. Он не оставляет людей, которые ему мешают.