А зацепит, сука, меня.
Потому что я — это та дура, которая знает все правила, все протоколы, все границы — и переступает их каждый раз, когда открывает дверь в пятнадцатую палату. Которая должна была давно уже передать его другому врачу, написать рапорт, уйти — и не уходит. Которая должна была уже давно испугаться — и не испугалась. Которая должна была послушать Веру, Лидию, собственный разум — и не послушала.
Потому что он — это первый человек за три года, кто смотрит на меня и видит не врача, не спасительницу, не функцию — а меня. Со всеми моими шрамами. Со всеми моими ошибками. Со всем тем дерьмом, которое я три года прятала под маской профессионализма.
И это — страшнее всего.
Страшнее Терентьева. Страшнее угроз. Страшнее потери лицензии.
Потому что это означает, что я больше не могу притворяться. Что эта клетка, которую я так аккуратно для себя построила, разрушена. Что я — это не та Алиса Вересова, которая спокойно спит по ночам, не та, которая не дрожит, когда думает о ком-то. Не та, которая не боится заглянуть в глаза и увидеть там что-то, от чего нельзя отвернуться.
Я — это та, которая стоит у окна ординаторской, смотрит на серый ноябрьский двор и знает, что всё уже случилось. Что назад дороги нет. Что выбора у меня уже не было с того момента, как я впервые коснулась его руки — не как врач, а как человек, которому важно, дышит ли он.
И это — не профессиональная деформация.
Это — диагноз.
Терминальная стадия.
Без права на ремиссию.
— Алиса, ты ела сегодня? — Вера Лаврентьева заглядывает в дверь, смотрит на меня поверх очков с выражением человека, у которого есть все ответы, но он ждёт, пока ты сама дойдёшь до вопроса. Эта манера меня всегда немного бесила — такая мягкая, такая терпеливая, такая всезнающая. Как будто она видит меня насквозь и ей немного жаль меня, дуру. — Ты третий час сидишь над одной и той же историей болезни.
— Ем, — говорю я, не поднимая глаз.
— Угу. Значит, не ела.
Вера входит, ставит передо мной стакан чая. От него пахнет чабрецом, и этот запах почему-то сжимает горло. Чай с чабрецом мне всегда заваривала бабушка — когда я болела, когда расстраивалась, когда мир казался слишком большим и слишком враждебным. Сейчас мир именно такой. Большой. Враждебный. Полный ловушек, в одну из которых я уже угодила по собственной дурости, причём угодила осознанно, глядя прямо на неё и думая: какая интересная ловушка, дай-ка я загляну поближе.
— Ты избегаешь его, — говорит Вера. Не спрашивает — констатирует. Как будто я открытый учебник по патологической анатомии, и диагноз очевиден без вскрытия.