На полпути к кухне у меня подкосились ноги. Я схватила полотенце и начала тереть стену с такой силой, что обжигала. Красная краска не смывалась, а превратилась во что-то еще более ужасное. Краска — или кровь. Не могу понять, да и не хочу.
Меня тошнит.
Внутри стены с грохотом ударяется труба, и я резко вздрагиваю, полотенце выскальзывает из рук. Все кажется громче. Резче. Словно тишина вот-вот накроет меня.
Это кажется нереальным. Кажется, будто я в каком-то фильме. Как будто все еще сплю, и мой мозг еще не дает мне проснуться.
Но запах все еще остался. И слова все еще режут глаза.
Думай. Мне нужно подумать.
Я срываю гобелен со стены в коридоре и дрожащими руками прикрепляю его поверх надписи. Один раз промахиваюсь мимо гипсокартона. Дважды. Кнопка впивается мне в палец, и я даже не чувствую этого. Кровавые капельки скатываются, яркие и нелепые.
Еще одно пятно.
Она закрывает большую часть. Этого должно быть достаточно.
Я сползаю по стене, крепко обнимая себя, подтянув колени к груди. Надо кому-нибудь позвонить. В полицию. Ками. Кому-нибудь.
При одной мысли о его имени у меня сжимается что-то неприятное в груди.
Что бы я вообще сказала?
Сумка, которую прислала Ками, лежит рядом с диваном. Деньги. Временный телефон. Одежда. Сложенная записка, написанная ее аккуратным почерком, напоминающая мне держаться в тени, ограничивать контакты и оставаться в живых. Она все продумала.
Семь человек погибли. Алессандра была лишь первой.
Речь уже не о наркотиках. Наркотики должны заставлять людей возвращаться. А это — война. Человек, похожий на меня, использующий то, что похоже на мою работу, умышленно убивает людей.
И мир уже решил, что это я.
Мое лицо. Мой наркотик. Моя вина.
Полиция меня не защитит. Они меня посадят в клетку.
А если они вернутся? Что, если в следующий раз у них будет нож? Что, если это был не первый визит?
Я сворачиваюсь калачиком, слегка покачиваясь, как в детстве, когда темнота казалась слишком поглощающей. Я не хочу умирать здесь. Не хочу, чтобы Элла нашла меня холодной на полу, а мое собственное лицо мелькало бы в новостях.
А что, если в следующий раз это буду не я? Что, если они придут за Эллой?
Элла до сих пор спит с включенным светом. До сих пор верит, что я могу ее защитить. Если меня заберут, что случится с этой верой?
Я не хочу стать просто строчкой в новостях.
Вот тогда-то все и оседает — становится тяжелым и окончательным.
Мне нужно бежать.
Элла еще спит, когда я откидываю прядь волос с ее щеки. У меня так сильно болит грудь, что приходится сжимать челюсти, чтобы держать себя в руках.