— Может, кто-то украл мои формулы. Может, кто-то решил повторить. Я не знаю. Я даже не знаю, как ты…
— Как я что? — перебил я.
Кажется, она снова хочет все отрицать, утонуть в своей джи, на поддержание которой у нее нет сил. Затем ее губы дрожат лишь раз, после чего она резко сжимает губы.
— Я никогда этого не хотела, — говорит она, и слова звучат сбивчиво. — Думаешь, мне нравится знать, что кто-то умер? Думаешь, я горжусь тем, что сделала?
Гнев во мне разгорается, отвратительный и жгучий. Не потому, что она лжет — она не лжет. Потому что я вижу правду в том, как она сглатывает, произнося слова, в том, как сияют ее глаза, не давая слезам выход.
— Тогда зачем ты это все делала? — спрашиваю я. — Зачем рисковала всем?
Ее молчание затягивается, становится густым и опасным.
Не задумываясь, я тянусь к ней. Мои пальцы ловят выбившуюся прядь волос и убирают ее; маленькое, интимное движение, которое в тот же миг обрушивается на меня, как удар.
Она замирает. Поднимает на меня взгляд.
Исчез тот бойкий котенок с вечеринки, с выпущенными когтями и острым язычком. В этой версии она лишена нервных окончаний и страха, и от этого у меня что-то сжимается.
Я отдергиваю руку, словно коснулся огня.
Мой взгляд опускается, мне нужно куда-то еще посмотреть, и тут я вижу это — глянцевую брошюру на прилавке, наполовину спрятанную под ее ключами.
Академия Лэнгпорт.
Я беру ее в руки, не успев остановиться, фотография улыбающихся студентов слишком яркая для этого помещения.
— Лэнгпорт?
Мой голос звучит тише, чем я хотел бы.
Она выхватывает его у меня из руки, глаза ее сверкают.
— Это не твое дело.
— Это стало моим делом, когда твой наркотик появился на моей территории, — говорю я мягче, чем этого заслуживают слова, и резче, чем она.
Ее плечи опустились, силы покидают ее, словно она больше не может существовать в этом мире.
— Ты не понимаешь, — шепчет она. — Это единственный способ дать ей будущее. Единственный способ перестать быть еще одним разочарованием в ее жизни.
— Элла, — говорю я, и ее вздрагивание дает мне понять, что я попал в яблочко.
Это вызывает у меня спазм в груди — болезненный, незнакомый. Я не хочу ничего чувствовать по этому поводу, и все же чувствую.
— А что с ней будет, — спрашиваю я, — если тебя поймают? Или что-нибудь похуже?
Она сжимает губы.
— У меня нет выбора.
— Всегда есть выбор. — Мой голос становится холодным, потому что, если я позволю ему смягчиться, то совершу глупость. — Ты просто делаешь неправильный.
В ее глазах снова вспыхивает огонь, яростный и обиженный.
— Не смей читать мне лекции о выборе, — выплюнула она. — Ты понятия не имеешь, каково это — жить так. Ничего не иметь. Бороться изо всех сил, и все равно ничего не добиться.