А за всем этим скрывается нечто худшее — нечто, чему я отказываюсь давать название, потому что оно не вписывается в структуру, которую я построил для выживания.
Мне неприятно смотреть, как все по крупицам может разрушиться.
Мне не нравится, что я чувствую это в груди, словно внутри меня что-то трескается. Мне не следует так переживать. Я не позволю себе так переживать. Переживания ведут к слабости, а слабость приводит к гибели людей.
Поэтому я принимаю решение, которого не следовало бы принимать.
Дорога из Манхэттена одновременно растягивается и сжимается, поток машин медленно ползет к реке, прежде чем, наконец, дорога решает сдаться. Город сменяется мостами, темной водой и тихим гулом смены одного мира на другой. К тому времени, как я въезжаю в Нью-Джерси, напряжение в груди становится острее. Опаснее.
Это не импульсивное решение. Это неизбежность.
Когда въезжаю на ее улицу, там тише, чем должно быть, жилой район, полумрак, и совсем не похоже на постоянный гул Манхэттена. Я паркуюсь, не думая о камерах, не думая об альтернативных выездах или о том, кто может наблюдать за мной.
Уже одно это должно меня беспокоить.
Я заглушаю двигатель и сижу немного в машине, руки все еще на руле, напоминая себе, что я здесь, хоть и не должен быть. Потому что она — переменная, которую я не могу оставить без внимания. Потому что наблюдать за тем, как она разваливается на части, издалека больше неприемлемо.
Не потому, что я хочу ее увидеть.
Я выхожу из машины, прежде чем успеваю себя отговорить.
Звук моего стука разносится по коридору. Затем следует тяжелая пауза, настолько сильная, что я чуть не оборачиваюсь по привычке и не возвращаюсь к той своей натуре, которая никогда ничего не просит.
Медленно приближающиеся шаги.
Дверь приоткрывается, цепочка все еще на месте. В щели появляется один глаз — настороженный, блестящий от недосыпа.
Она замирает в тот же миг, как узнает меня.
— Ашер? — ее голос тихий, настороженный. Сначала вспыхивает страх, затем гнев накрывает его, словно пальто. — Что ты здесь делаешь?
Я смотрю ей в глаза, потому что не уверен, что смогу быть нежным.
— Проверяю, как у тебя дела.
Она фыркает, но ее фырканье тонкое, прерывистое.
— Ты меня даже не знаешь.
Мне следовало бы согласиться. Следовало бы напомнить ей — и себе — что это не личное. Что я не занимаюсь личным.
Вместо этого я молчу.
Ее пальцы подергиваются на цепочке, словно она взвешивает опасность против истощения. Она резко вдыхает, затем отстегивает цепочку и отступает, пропуская меня внутрь, как будто это чего-то ей стоит.