И все же этот же мужчина переступил порог моего дома, вторгся в мою жизнь и прикоснулся ко мне так, будто имел на это полное право.
Я ненавижу, что он меня коснулся. Ненавижу, что моя кожа до сих пор горит там, где его пальцы коснулись моих. Ненавижу, что мое тело помнит это так, как мой разум не хочет признавать. Ненавижу — больше всего — что какая-то коварная часть меня хочет, чтобы это повторилось.
Но ничто из этого не пугает меня так сильно, как то, что он знает.
Откуда он знает про Зефиру?
Этот вопрос впивается глубоко, остро и неумолимо, не отпуская. Я ему ничего не говорила. Я никому, кроме Ками, ничего не говорила. Я оберегала ее до одержимости, возводила вокруг нее стены слой за слоем, и все же сегодня вечером он посмотрел на меня так, будто этот секрет всегда принадлежал ему.
И дело не только в наркотике.
Он знал, что я дома. Знал, что не выходила. Знал, что не отвечаю на звонки.
У меня сжимается желудок, когда я прокручиваю в голове этот разговор, каждую оговорку и каждую случайную крупицу информации, которая, казалось бы, не могла быть ему известна. Он не говорил наугад. Он не выпытывал информацию. Он говорил с тихой уверенностью, как будто это уже подтвержденные факты.
Как человек, который наблюдал.
От одной мысли по спине пробегает холодный озноб. Я опускаюсь на стул за столом, потому что ноги больше не выдерживают, вся тяжесть обрушивается на меня в одно мгновение. Брошюра теперь лежит безжизненно у меня на коленях, глянцевое изображение улыбающихся студентов в форме размывается, а перед глазами все плывет.
Ярость и стыд переплетаются так тесно, что я не могу понять, где заканчивается одно и начинается другое. Ярость на него — за то, что ворвался в мою жизнь, за то, что стоял там с этой раздражающей смесью обвинения и беспокойства, и за то, что вел себя так, будто имел право вообще спрашивать об Элле. Стыд, потому что маленькая, предательская часть меня хотела, чтобы он остался. Хотела, чтобы он снова сократил дистанцию. Хотела ощутить его притяжение, а не пустую панику, раздирающую мою грудь.
Ашер посмотрел на меня так, будто я сломалась. Словно он видит трещины, которые я так старательно пытаюсь скрыть. И самое ужасное — он прав.
Я прижимаю ладони к лицу, пытаясь заглушить воспоминание о его голосе. Низкий. Сдержанный. Опасный в том смысле, что ему никогда не нужно повышать голос. Что будет с Эллой, если тебя поймают? Эти слова эхом разносятся, каждое повторение усиливает чувство вины, засевшее у меня под ребрами с тех пор, как имя Алессандры Мур впервые появилось в заголовках газет.