Это не «Красная Лошадь» за углом, где басы сотрясают стены, а тела исчезают в тенях, достаточно глубоких, чтобы забыть свои настоящие имена. Это место процветает благодаря жаре и безрассудству, благодаря хаосу, который чувствуется в воздухе. Хороший клуб — прибыльный, хорошо управляемый и легендарный сам по себе, — но хаос — это не мой стиль. И уж точно это не одна из тех грандиозных вечеринок Ками, где все залито шампанским, блестками и нелепыми решениями, которые она каждый раз принимает навеселе.
Нет, мой клуб работает в тишине и с помощью давления. Власть ощущается острее, когда она шепчет.
Сегодня вечером за моим личным столиком сидят трое мужчин — сенатор Уэллс, судья Кэллоуэй и начальник полиции Ласкин — и каждый из них тонет в собственном поту, несмотря на идеально настроенную температуру. Они пришли безупречными, уверенными в себе. Теперь же их терпение лопается, они слишком поздно понимают, что земля, на которой они стоят, не твердая. Она принадлежит мне.
Я лениво взбалтываю свой напиток, позволяя тишине творить чудеса.
— Расслабьтесь, господа. Это всего лишь разговор.
Уэллс слабо рассмеялся.
— Если бы ты говорил правду, нас бы здесь не было.
Умный человек.
Я кидаю папку на стол.
— Третья страница.
Уэллс открывает ее. С его лица спадает краска — офшорные счета, незаконные пожертвования и следы отмывания денег, которые связывают его в аккуратный маленький бантик. Кэллоуэй даже не прикасается к своей папке; он просто смотрит на закрытую папку, как будто она вот-вот его укусит. Ласкин так сильно сжимает челюсть, что я слышу протест его коренных зубов.
Я откидываюсь назад, растягивая секунды.
— Видите ли, я умею заставлять проблемы исчезать… и умею их создавать. Какой вариант выберете вы — решать вам.
Ласкин начинает первым.
— Что ты хочешь?
— Все довольно таки просто.
Я по очереди указываю на каждого из них.
—Уэллс — твой законопроект о финансовом регулировании так и не дойдет до рассмотрения. Кэллоуэй — дело против Ордена прекращается. Никаких доказательств, никаких свидетелей, никаких воспоминаний о том, что вы когда-либо к нему прикасались. Ласкин — мои поставки беспрепятственно перемещаются по городу. Никаких рейдов. Никаких задержек. Никаких героических поступков.
Кэллоуэй усмехается.
— А если мы откажемся?
Я улыбаюсь ему — медленно, терпеливо и ехидно.
— Тогда остальное содержимое этой папки увидит свет. — Я постукиваю один раз, звук тихий, но не подлежит возражению. — И это лишь вводная информация, которую я для вас напечатал.
Угроза пронизывает воздух, невидимая, но неоспоримая. Уэллс дрожащей рукой вытирает лоб. Кэллоуэй наконец открывает страницы, подтверждая свои худшие опасения. Ласкин смотрит на стол, словно пытаясь проглотить неизбежность происходящего.