— Так это не работает.
— Только так это и работает, — возражает она. — И никто не пострадал.
Насколько тебе известно.
Она делает паузу, ровно настолько долгую, чтобы казалось, что она намеренна. Затем — тихое. Расчетливое.
— Ви. Эта вечеринка важна. Ты хочешь, чтобы Элла была счастлива? Хочешь, чтобы она училась в Лэнгпорте? Вот как мы поступим. Еще одна партия. Еще одна ночь.
Воздух покидает мои легкие.
Ками всегда знает, куда надавить. Всегда находит точную линию трещины.
— Я пришлю тебе детали, — говорит она мягко. — Просто… подумай об этом.
Звонок прерывается прежде, чем я успеваю ответить.
Я стою, уставившись в телефон, мысли сталкиваются — химические данные, этические тревоги и отголосок одержимости, которую она слишком легко отмахнула. И сквозь все это, незвано, вкрадывается воспоминание о проницательных голубых глазах и голосе, который казался предупреждением, замаскированным под интерес.
Я кладу телефон экраном вниз и с силой, словно от давления, пытаюсь стереть то, что и так знаю.
Больше никакой Зефиры, пока я не пойму, что именно я создала.
Я иду по городу, засунув руки в карманы пальто, мысли крутятся по замкнутому кругу — расчеты и недоработанные решения, одна и та же проблема повторяется, как бы я ни пыталась от нее убежать.
Зефира действует слишком долго. Дольше, чем должна. Дольше, чем я задумывала.
Предполагается, что это вещество должно легко метаболизироваться — оказывать сильное воздействие, вспыхнуть ярко и исчезнуть. Вместо этого оно задерживается. Оно впивается зубами, глубоко проникая в систему мозга и не отпускает.
Прилежащее ядро должно обработать всплеск и двигаться дальше. Удовольствие приходит, удовольствие уходит. В этом вся суть. Но Зефира не угасает, как должна — она оседает. Возможно, она слишком агрессивно связывается с дофаминовыми рецепторами, чрезмерно стимулируя пути, которые никогда полностью не отключаются. Возможно, я недооценила реакцию окситоцина, то, как он укрепляет эмоциональную привязанность и незаметно перестраивает связь в фиксацию.
Одержимость.
Это слово никто не хочет произносить вслух, включая меня.
Мне нужно скорректировать формулу. Подправить ферментативные расщепления. Снизить силу связывания, не убивая при этом эйфорический эффект. Должен быть способ контролировать продолжительность действия — позволить организму метаболизировать его, а не цепляться за него, как за что-то ценное и опасное.
Я могла бы пойти в лабораторию, которую предоставила Ками, провести дополнительные анализы, взять образцы крови и смоделировать кривые распада, пока глаза не затуманятся. Я так и сделаю. Но не сейчас. Нужно быть осторожной. Эта мысль тяжело давит на грудь, когда я сворачиваю на более тихую улицу, городской шум затихает позади. Я уже почти дошла до работы, ритм моих шагов выравнивается, дыхание приходит в норму.