Я ослабляю галстук, раздражение все еще цепляется за меня, как пот. Две недели погони за призраками. Неделя борьбы с чепухой Ринальди. Неделя попыток — и безуспешных — не думать о Вайолет больше, чем необходимо.
И тут я вижу ее.
Она стоит у кухонного острова, закатав рукава, и помешивает содержимое огромной кастрюли, словно она здесь хозяйка. Улыбается. Черт возьми, улыбается по-настоящему. Борис стоит рядом с ней, скрестив руки, и кивает, как гордый отец, наблюдающий, как его дочь осваивает готовку.
— Ах, босс, — говорит Борис, заметив меня. — Вы как раз вовремя. Ваша женщина приготовила ужин.
Вайолет разворачивается, уже закатывая глаза.
— Я не его женщина.
Борис отмахивается от нее.
— Это всего лишь детали.
Я приподнимаю бровь и прохожу дальше в комнату.
— Ты готовишь?
Она фыркает, наливая в миску темно-красный суп.
— Я следую указаниям. Борис — мой неоплачиваемый су-шеф.
— Неоплачиваемый? — бормочет Борис. — Это преступление.
Я фыркаю и прислоняюсь к стойке.
— Ты уверена, что не отравила его?
Она драматично ахнула, прижав руку к груди.
— Ах так. Разве так приветствуют женщину, которая трудилась у плиты ради тебя?
Я наклоняю голову, на губах появляется ухмылка.
— Трудилась? Похоже, ты наслаждалась каждой секундой.
Она вскидывает подбородок.
— Возможно, я даже его попробовала. А теперь — если тебе повезет — я позволю и тебе.
Она ставит передо мной тарелку с демонстративным жестом, едва сдерживая нетерпение. Она хочет, чтобы я попробовал. Хочет, чтобы я сел, поел и чтобы это стало для меня чем-то обыденным.
Нормальность никогда не была для меня характерна.
Я пробую. Вкус хороший — насыщенный, сбалансированный, знакомый — но внимание уже возвращается к ней. К тому, как она смотрит, будто ей все равно. К тому, как облизывает губы, когда начинает терять терпение.
Я медленно кладу ложку.
— Знаешь, — тихо говорю я, — было бы еще вкуснее, если бы я пробовал это с тебя.
Она замирает. Всего на мгновение. Затем ее глаза сужаются.
— Что, прости?
Борис смеется, стоя в другом конце комнаты.
Я не отвожу от нее взгляда.
— Ты меня слышала.
Она скрещивает руки, но щеки у нее уже покраснели.
— Ты отвратителен.
— И все же, — говорю я, отталкиваясь от столешницы, — ты все еще стоишь здесь.
Борис откашливается, хватает пальто.
— Я пойду. — Он качает головой, направляясь к двери. — Молодежь.
Дверь со щелчком закрывается.
Тишина затягивается — плотная и напряженная.
Я приближаюсь к ней. Она не отступает. Не вздрагивает. Огонь в ее глазах пронизывает что-то темное и голодное в моей груди.
— Иди сюда, — бормочу я.
Она наклоняет голову.