Только бежать уже некуда. Артемий сидит за решёткой. Лидия долечивает себя, сломанную на том складе. А я хожу на работу и делаю вид, что всё в порядке. Смотрю в остывший кофе и притворяюсь нормальным человеком.
Ни черта не в порядке.
Потом звонит Лидия. Я как раз заканчиваю заполнять истории болезней и думаю о том, что надо бы поесть — не потому что хочется, а потому что Вера Николаевна права: я уже плохо соображаю от голода.
— Ты как? — спрашивает Лидия. Голос у неё осторожный — так говорят с людьми, которых боятся спугнуть.
— Нормально.
— Алиса.
— Что?
— Когда ты говоришь «нормально» таким тоном, это значит «плохо, но я не хочу об этом».
— Лида, у меня смена.
— У тебя всегда смена. — Пауза. — Кузнецов звонил тебе?
— Вчера.
— И?
Я смотрю в окно. За стеклом — больничный двор, голые деревья, скамейки, на которых никто не сидит в такую погоду.
— Он говорит «высокая вероятность реального срока».
— Господи.
— Угу.
Лидия молчит. Потом — осторожно, как по тонкому льду:
— Слушай, я понимаю, что ты меня сейчас возненавидишь за это...
— Лида. Не надо.
— Алиса, выслушай.
— Я знаю, что ты скажешь. Что пора отпустить. Что я сделала всё, что могла. Что теперь система сама разберётся.
— Нет. — Она говорит тихо. — Я хотела сказать другое. Я хотела сказать, что ты сильнее, чем думаешь. И что бы ты ни решила дальше — я рядом. Вот и всё.
Я молчу секунду. Потом ещё.
— Спасибо, — говорю я, наконец. — Правда.
— Поешь что-нибудь.
— Ты сговорилась с Верой Николаевной?
— У нас одинаковые глаза. Мы одинаково видим, когда человек на себя не похож. — Пауза. — Позвони вечером?
— Позвоню.
Я кладу трубку. Сижу ещё минуту — просто сижу, смотрю в стену. Думаю о Лидии, которую похитили из-за меня. Из-за нас. Из-за того, что я не ушла, когда можно было. Из-за того, что Артемий не ушёл, когда должен был. Лидия пострадала ни за что — просто потому что любила меня и оказалась рядом.
И при этом говорит: я рядом. Вот и всё.
Иногда мне кажется, что настоящие люди — это редкость. Настоящие — те, кто остаётся, даже когда больно, даже когда опасно, даже когда умнее было бы уйти.
Артемий остался бы. Даже если бы я попросила его не делать этого — он бы остался.
Вот за что я его люблю, если уж совсем честно. Не за красоту, не за загадочность. За то, что он — из настоящих. Таких, которые редкость.
Обход я провожу на автопилоте. Это плохо — и я это понимаю, и одновременно ничего не могу сделать. Смотрю в карты, задаю правильные вопросы, слушаю лёгкие. Пациенты не замечают, что меня здесь нет. Руки работают, голос отвечает, а сама я где-то между больничным коридором и застеклённой комнатой для свиданий в СИЗО, где Артемий говорил мне — не жди, не надо, у тебя должна быть своя жизнь.