Артемий в СИЗО. Суд через две недели. Адвокат Кузнецов вчера звонил и говорил что-то про «сложную доказательную базу» и «высокую вероятность реального срока». Я кивала в трубку и записывала, потому что если перестать записывать — нужно будет думать. А думать страшно.
Вера Николаевна заходит в ординаторскую, смотрит на меня поверх своих очков, вздыхает. Тяжело, по-матерински — так вздыхают, когда уже всё сказали, а толку ноль. Ничего не говорит больше. Просто вздыхает — и это хуже любых слов.
— Вересова, скоро у тебя обход. Не забудь.
— Помню.
— И поешь что-нибудь. Ты уже на себя не похожа. — Она делает паузу у двери. — Синяки под глазами до подбородка.
— Спасибо, Вера Николаевна. Очень конструктивно.
— Сарказм — это хорошо. Значит, ещё живая, — говорит она совершенно серьёзно и уходит.
Я смотрю в кофе. Что-то в этом есть — не похожа на себя. Та Алиса Вересова, которая пришла в эту больницу полтора года назад, была аккуратным, правильным врачом с аккуратной правильной жизнью. Законопослушной. Предсказуемой. Скучной, если честно. У той Алисы были чёткие границы — профессиональные, личные, моральные. Та Алиса знала, что можно, а что нельзя, и никогда не заходила туда, где страшно.
Та Алиса не лгала следователям. Не встречалась с криминальными авторитетами. Не ездила на склады, откуда живых не выпускают. Не стояла над кроватью незнакомого мужчины с ножевыми ранениями и не думала: вот человек, который изменил всё.
Та Алиса не знала, что такое — когда кто-то смотрит на тебя так, будто ты — единственное, что не дало ему окончательно превратиться в пустоту.
Телефон вибрирует на столе. Незнакомый номер.
Я смотрю на экран. Незнакомые номера меня уже давно не пугают — за последние месяцы я научилась принимать звонки с таким выражением лица, как будто жду их. Снимаю.
— Алиса Сергеевна, — голос знакомый. Чуть хрипловатый, деловой, с характерной паузой перед первым словом. — Это Воронцов. Нам нужно поговорить. Сегодня.
У меня холодеет в животе.
— О чём?
— Не по телефону. Кафе «Мельница» на Садовой, в четыре. Это важно.
Пауза. Я слышу своё дыхание — слишком громкое, слишком частое.
— Хорошо.
Он уже отключился. Без прощаний, без «до свидания». Оперативники не прощаются — они просто заканчивают звонок.
Я смотрю на телефон ещё секунд десять. Потом выливаю кофе в раковину.
Вот одна я — напуганная, которая уже прикидывает, что именно ей предъявят сейчас. Вот вторая я — та, которая понимает: Воронцов не звонит просто так. Никогда не звонил просто так. Значит, есть что-то, чего я ещё не знаю. Что-то, от чего снова захочется всё бросить и убежать куда-нибудь, где нет ни СИЗО, ни Терентьева, ни жучков, ни судов.