То, как он это говорит — словно она предмет, словно я оставил ее без присмотра — пробуждает во мне что-то жестокое под кожей.
Мэверик подходит ближе, похрустывая пальцами с той непринужденной угрозой, которую ему уже даже не нужно изображать. Это просто часть его натуры.
— Ты всегда трогаешь вещи, к которым тебе не разрешено приближаться, — спрашивает он, — или сегодня особый случай?
Этот мерзавец еще смеет ухмыляться. В его зубах кровь, во взгляде высокомерие и искра провокации, которой он не заслужил.
— Извините, — говорит он насмешливо вежливо. — Не знал, что у студентов-химиков такая охрана.
У меня сжимается челюсть. Потому что эта деталь не публична. Не то, что можно узнать, просто наблюдая за ней на вечеринке. Они копали. Проводили расследование. Они знают ее имя, ее лицо и, черт возьми, как складывается ее жизнь. И это делает все не просто незаконным проникновением — это становится угрозой.
— Ты работаешь на Ринальди, — говорю я.
Мне не нужен его ответ.
Его молчание – подтверждение. То, как напрягаются его плечи – подтверждение. Проблеск вызова в его глазах – подтверждение.
Я приближаюсь к нему так близко, что оказываюсь лицом к лицу, заставляя его поднять голову. Ему негде спрятаться от тяжести происходящего.
— Передай Ринальди, что он играет в опасную игру, — шепчу я. — Если он хоть раз позволит кому-нибудь из своих людей приблизиться к ней, черт возьми, если они еще хоть раз произнесут ее имя шепотом, я разрушу всю его империю. Медленно. Тихо. Так, чтобы он не догадался, пока не станет слишком поздно бежать.
Он безрадостно фыркнул, слизывая кровь с губы, словно этот вкус придает ему смелости.
— Думаешь, его волнуют твои пустяковые угрозы?
Я улыбаюсь, лишь слегка изогнув губы, едва заметно.
— Это была не угроза.
Именно тогда он все понимает. Последующая тишина — это не просто молчание, это капитуляция. Вы можете увидеть момент, когда человек осознает, что просчитался, что перед ним не предупреждение, а стена, которую он не может преодолеть. Теперь он все понимает.
Мэверик подходит чуть ближе, голос его ровный, почти скучающий.
— Хочешь, я сделаю из него послание?
Я еще немного рассматриваю незваного гостя. Напряженность в его плечах сменилась чем-то более слабым. Принятием. Или страхом. Возможно, и тем, и другим.
— Нет, — наконец говорю я. — Ему нужно было наблюдать. Мы дадим ему то, зачем он пришел.
Спустя несколько минут он все еще дышит. Едва-едва. Ровно настолько, чтобы доползти до своих с пониманием, что милосердие существует — но только когда я сам решу, что оно есть. Мэверик прячет флакон с кровью в куртку, старая традиция, которую всегда понимают наши враги. Кровь пролита, но не отнята. Предупреждение, завернутое в сдержанность.