Она не знает, что я наблюдаю, как вся ночь, словно под действием гравитации, огибает ее. Она не знает, что именно благодаря ей я здесь.
И она, черт возьми, понятия не имеет, насколько сильно привлекает внимание.
Я двигаюсь по комнате, согревая руку бурбоном, позволяя хаосу разрастаться вокруг меня. Зи гудит под толпой, словно оголенный провод — кожа словно наэлектризована, нервы на пределе, а все запреты сброшены.
Девушка за барной стойкой запрокидывает голову, смех сменяется хриплым стоном, когда мужчина позади нее вжимается в нее так, словно умирает от голода. Ее пальцы впиваются в мраморный край; его руки так сильно сжимают ее бедра, что оставляют синяки, а музыка заглушает звук их оргазма.
Слева от меня мужчина лежит на бархатном шезлонге, рубашка расстегнута, дыхание неровное. Женщина стоит на коленях между его ног, медленно и непристойно двигая ртом по его груди. Он дрожит, пытаясь замереть, но она слизывает каждый звук, который он пытается скрыть.
И тут, сквозь пелену тел и звуков, я вижу ее.
Вайолет стоит возле входа, словно высеченная из самой тишины. Одна рука на бедре, другая сжимает стакан, который она даже не потрудилась выпить. Волосы собраны в свободный пучок, мягкие пряди ниспадают на шею. Платье облегает бедра, изгиб ягодиц, и выглядит так хорошо, даже не прилагая усилий, было бы преступлением.
Сегодня вечером она без маски. Разоблачена. Мягкая и дикая одновременно. В таком виде она опаснее, чем в обтягивающем платье на прошлой вечеринке.
Но дело не только в ее теле. Дело в том, как она смотрит.
Ее глаза — темные, теплые и слишком проницательные — следили за каждым движением в комнате. Пара, переплетенная на бархатном шезлонге. Они прижались к зеркальной стене, его руки обхватили ее бедра, когда он поднял ее, словно она ничего не весила. Грудь Вайолет замирает от поверхностного дыхания. Ее щеки краснеют. Ее пальцы крепче сжимают бокал.
Ей не нужно касаться, чтобы это почувствовать. Это написано у нее на лице.
Вайолет воспринимает все это взглядом ученого и с той женской жаждой, которую не хочет признавать. Она впитывает это и одновременно сопротивляется — словно не тонет, но и не защищена от жара. От этого у меня учащается пульс, что-то гулкое и иррациональное сжимается в груди.
Мне бы следовало уйти и притвориться, что она не проникла глубоко внутрь меня. Но я этого не делаю. Не могу. То, как она стоит — отдельно, но вовлечено — слишком заманчиво, слишком раздражающе и слишком невозможно игнорировать.
Лука переминается с ноги на ногу и дважды почесывает плечо.