Затем он меняет положение.
Он резко притягивает меня к себе и целует так, словно уже решил выиграть войну.
В этом нет ни заботы, ни терпения. Только жар, зубы и такой контроль, который не спрашивает разрешения. Мое шелковое платье обвивается вокруг ног, когда он кружит меня, одной рукой крепко обхватывая за талию, а другой сжимая разрез и разрывая его, обнажая мои бедра холодному воздуху, пока он плавно откидывает меня назад.
Я даже не понимаю, куда мы идем, пока моя грудь не ударяется об окно от пола до потолка.
Стекло ледяное. От удара перехватывает дыхание, соски мгновенно твердеют, я задыхаюсь, хлопаю ладонями по нему и изо всех сил пытаюсь удержать равновесие. Он не сбавляет обороты. Он поднимает платье повыше, собирая его складками на талии, оставляя меня беззащитной и дрожащей.
— Тебе нравится быть на виду? — рычит он низким, надломленным голосом мне в ухо. — Тебе нравится, когда тебя трахают на виду у всех?
— Ашер…
— Посмотри в окно.
Это не просьба. Приказ пронзает резко и неотвратимо, и я подчиняюсь.
Внизу сверкает Центральный парк, тысячи огней разбросаны, словно звезды, которым все равно, что происходит над ними. От моего дыхания запотевает стекло. Мое отражение смотрит на меня в ответ — глаза слишком широко раскрыты, губы приоткрыты, шелк порван, кружево разорвано. Женщина, которую я не узнаю. Женщина, застигнутая врасплох на грани обморока.
Его рука сжимает мою шею. Не сдавливая. Не нежно. Просто достаточно, чтобы запрокинуть голову назад и заставить комнату вращаться.
— Милый маленький химик, — рычит он, прижимаясь ко мне. — Ты ведешь себя так невинно. Так уверенно. Но я знаю, кто ты на самом деле.
Звук, который вырывается из меня, не изящен. Это тонкий, прерывистый стон, когда он проникает внутрь меня — глубокий, жестокий и властный. В нем нет ничего исследовательского. Он точно знает, чего хочет.
— Ты моя.
Он берет меня сзади, вбиваясь в меня так сильно, что стекло дрожит. Мои груди сплющиваются при каждом толчке, соски окутывает холод, ощущения нарастают слишком быстро и слишком резко, пока удовольствие и унижение не сливаются воедино. Сила пронизывает все это, туго и удушающе.
Я слышу свой стон. Громкий. Бесстыдный. Словно мое тело реагирует прежде, чем я успеваю его остановить.
— Пусть они тебя слышат, — рычит он, его рука скользит между нами, и пальцы с безжалостной точностью обводят мой клитор. — Пусть весь чертов город знает, кому ты принадлежишь.
И я это делаю.
Кончаю неистово и сильно, выкрикивая его имя, словно оно может меня спасти. Словно оно может что-то значить.