Вот что меня возмущает. Не сам шелк.
Она.
То, как она держится, словно готовится к осуждению. То, как задирает подбородок чуть выше обычного, бросая вызов присутствующим, пытающимся оспорить ее уверенность, прежде чем у них появится такая возможность.
Она словно ждет, когда ей скажут, что она слишком много или недостаточно хороша.
Что-то жгучее и злобное сжимается внизу живота. Обладание без разрешения. Голод без терпения. Такое желание, от которого у меня чешутся руки — не для того, чтобы прикоснуться, а чтобы завладеть ею, раздеть догола и доказать своим ртом и зубами, что вся ее неуверенность — это пустая трата времени.
Хищный инстинкт. Безжалостный.
Моя.
Она откашливается, одаривая всех улыбкой, полной сарказма, дерзости и тщательно выверенного безразличия.
— Ты меня арестуешь.
Мой взгляд снова скользит по ней, на этот раз медленнее.
Покачивание ее бедер. Обнаженная линия ее бедра. Мягкое напряжение в ее плечах.
— Зачем? — спрашиваю я ровным голосом, хотя пульс у меня бешено колотится.
Она фыркает от смеха, делая вид, что ей все равно.
— Непристойное обнажение. Должны быть законы, запрещающие появляться на публике в таком виде.
Она закидывает удочку. Не ради похвалы — она никогда в этом не признается. А ради подтверждения.
Я подхожу ближе. Не прикасаясь. Просто достаточно близко, чтобы она почувствовала мое присутствие. Почувствовала внимание. Почувствовала жар.
— Осторожно, котенок, — рычу я, давая слову дойти до меня, и намеренно опускаю взгляд на ее ягодицы, прежде чем снова поднять его. — Если будешь так говорить, я могу забыть, что нам пора уходить.
У нее перехватывает дыхание. Вот оно.
Румянец вспыхивает на ее щеках, настоящий и неприкрытый, пробиваясь сквозь браваду. Она ненавидит, что это на нее влияет. Но и любит в ровной степени одинаково. Это противоречие живет в ее костях.
Вот тогда-то меня и настигает стресс.
Потому что она доверяет мне настолько, чтобы стоять передо мной вот так. Чтобы войти в мой мир, сделав свой выбор. Чтобы верить, что я защищу ее, в то время как каждый хищный инстинкт в комнате жаждал бы полакомиться ею. Включая мой собственный.
Особенно мой.
Я хочу прижать ее к двери. Хочу медленно сорвать с нее это платье и напомнить ей, насколько она ужасна. Хочу поглотить ее, пока она не забудет все сомнения, с которыми вошла.
Вместо этого я дышу.
Контроль. Всегда контроль.
Я скорее истеку кровью, чем позволю кому-либо прикоснуться к тебе. Но я этого не говорю. Обещание слишком резкое. Слишком честное.
— Готова? — спрашиваю я, потому что, если я сейчас не двинусь с места, то мы никуда не пойдем.