— Я… я не могу дышать… — выдавливает он сквозь смех.
Он смотрит на меня, все еще дрожа.
— Я бы заплатил немалые деньги, чтобы увидеть лицо своего водителя. Ты действительно думала, что у тебя есть шанс, не так ли? Наблюдать за твоими попытками сбежать, пожалуй, будет лучшим развлечением за последние несколько недель.
Он хватается за бок, все еще ухмыляясь.
— Такая решимость. Такая уверенность. От этого мне почти хочется позволить тебе продвинуться немного дальше в следующий раз. Просто чтобы посмотреть, что ты сделаешь.
Жар обжигает шею, когда я скрещиваю руки.
— Могло бы сработать.
Он ухмыляется.
— Ты неумолима. Я это признаю.
Я откидываюсь на спинку сиденья, кипя от ярости. Ему это слишком уж нравится. Ненавижу, насколько заразителен его смех. Как на секунду я почти забываю, что ненавижу его.
Потому что вот такой вот — беззащитный, улыбающийся и живой — он просто сокрушителен.
Я отгоняю эту мысль.
— Ты не сможешь держать меня взаперти вечно, — бормочу я, глядя в окно.
Его ухмылка сменяется самодовольной, когда он наклоняется ближе.
— О, котенок. Тебе придется постараться гораздо больше.
Машина плавно выезжает из гаража.
И пока город проносится мимо, реальность берет свое.
Как только переступаю порог лаборатории, все мое тело словно замирает.
В легкие врезается резкий, стерильный запах стерилизованного металла и слабого ацетона, резко контрастирующий с влажным, душным воздухом за окном. Столешницы из нержавеющей стали блестят под флуоресцентными лампами. Растворы выложены аккуратными, методичными рядами. Все безупречно. Слишком безупречно. Слишком контролируемо. Слишком идеально.
Я ненавижу это.
Это совсем не похоже на мою старую комнату в общежитии, где царил хаос, а химия ощущалась живой — беспорядочной, непредсказуемой и захватывающей. Там я работала допоздна, окруженная учебниками с потрепанными краями и рукописными заметками, нацарапанными на каждом сантиметре свободного пространства. Маленькая электроплитка. Украденная посуда. Случайные взрывы, заставлявшие меня прятаться.
Это была настоящая наука.
Даже склад Ками обладал своей индивидуальностью. Там пахло старым деревом и моторным маслом, это было место, где идеи процветали, потому что никто не наблюдал. Никто не требовал совершенства. Там царила энергия. Жизнь. Возможности.
Здесь ничего подобного нет.
Здесь холодно. Безжизненно. Не похоже на место для открытий — это машина. Конвейер, призванный лишить мою работу гениальности и превратить ее в товар.
Я этому не доверяю.
Я ему не доверяю.
Ашер вышагивает передо мной неторопливо и небрежно, словно он меня не держал в плену. Словно он только что не испортил то, что должно было стать эффектным и успешным побегом.