А самое худшее?
Мне не хватает того другого.
Я скучаю по тому лихорадочному, беззащитному Ашеру, который шептал извинения своей умершей сестре, и в каждом его слове звучала вина. По тому, кто дрожал у меня на руках, кто произносил мое имя так, словно оно было чем-то священным. Я закрываю глаза, это воспоминание настолько острое, что причиняет боль, вспоминая, как он обнимал меня и как смягчался, даже не осознавая этого.
Теперь я заперта в его пентхаусе, и мне больше всего на свете хочется забраться к нему обратно в постель, позволить ему прижать меня к себе и сделать вид, что все это нереально.
Я ненавижу его за то, что он заставил меня этого хотеть.
Дверь распахивается за моей спиной.
Мне не нужно оборачиваться, чтобы понять, что это он.
Ашер Редмонт стоит в дверях, словно ему принадлежит весь мир — и, возможно, так оно и есть. Он привел себя в порядок, слишком уж опрятно одет в облегающий черный свитер, который плотно прилегает к его широким плечам. Волосы еще влажные после душа, слегка завиваются по краям. Почти невозможно поверить, что две недели назад в него выстрелили, у него была высокая температура, и он был едва в сознании.
Теперь он двигается так, будто его ничто никогда не касалось.
Меня это бесит.
— Все еще дуешься? — спрашивает он, наклоняя голову.
Я медленно поворачиваюсь, позволяя своему взгляду говорить за себя.
— Все еще держишь меня в заточении?
Он вздыхает так, будто я его изматываю.
— Ты преувеличиваешь.
— О, прости, — резко говорю я, вскидывая руки. — Есть ли менее драматичный способ отреагировать на то, что тебя держат в заложниках в пентхаусе?
Медленная ухмылка расползается по его лицу.
— Ты говоришь так, будто это что-то плохое. Тебе досталась самая роскошная тюрьма на свете. Ты должна меня благодарить.
Я фыркнула.
— За что? За то, что из-за тебя потеряла работу? За то, что держал меня здесь, как какого-то питомца? — Я подошла ближе, ткнув пальцем ему в грудь. — За то, что заставил меня ухаживать за тобой, пока болел, за то, что позволил мне увидеть тебя в человеческом обличье, а потом превратился в вот это… вот это…
— Во что? — рычит он, наклоняясь, его теплое дыхание касается моей щеки.
У меня скручивает желудок.
— В придурка, — резко говорю я, отступая назад, потому что он слишком близко, и мое тело уже меня подводит.
Его ухмылка становится шире.
— Хорошо. А то я боялся, что ты слишком привыкла к этому месту.
Я рычу и отворачиваюсь, но он хватает меня за запястье и резко разворачивает обратно.
— Мне нужно с тобой кое-что обсудить.
— О, как здорово, — бормочу я. — Еще какие-то требования?