Это называется ночной обход. Звучит буднично. На деле — ты идёшь по коридору и каждый раз чуть задерживаешь дыхание перед дверью, потому что не знаешь, что увидишь. Восемь лет, и я до сих пор задерживаю.
Палата за палатой. Двадцать третья — старик с инфарктом, спит, дышит ровно, слава богу. Двадцатая — женщина после операции, капельница в порядке, болевой порог нормальный. Восемнадцатая — молодой парень, мотоциклист, вчера был на грани, сегодня стабилен, и я позволяю себе выдохнуть на одну секунду.
Пятнадцатая.
Я останавливаюсь у двери и одну секунду стою просто так, не входя. Рука на ручке, история болезни под мышкой, флуоресцентный свет коридора гудит над головой. Сама себя спрашиваю — и это уже традиция дурацкая, между прочим: зачем останавливаешься? Проверяешь пациента. Это твоя работа. Ничего особенного. Входи, осмотри рану, смотри показатели, уходи. Всё. Следующая палата. Ты профессионал с восьмилетним стажем, а не восторженная студентка на практике.
Господи, да что ж за дурацкая привычка — уговаривать себя войти в обычную палату.
Что за дурацкая привычка — уговаривать себя и каждый раз самой себе проигрывать.
Толкаю дверь.
Он не спит.
Это первое, что я вижу — и сердце делает одно лишнее «тук», которого я ему не заказывала. Сидит на кровати — не лежит, именно сидит, ровно, почти по-военному, спина прямая несмотря на рану, несмотря на то, что любое движение должно тянуть швы. И смотрит в окно. Луна сегодня большая, холодная, ноябрьская, и свет от неё падает прямо на его лицо — строгое, задумчивое, с этой его непрошибаемой привычкой держать скулы сжатыми даже тогда, когда ничего не происходит. Как будто расслабиться — это роскошь, которую он давно себе не позволяет.
Профиль чёткий, как гравюра. Тёмные волосы, седина у висков — откуда она у тридцати пяти летнего мужика, понятно без лишних вопросов. Шрамы, которые я знаю наизусть, потому что сама зашивала.
Я бы сказала красивый, если бы это не было совершенно неуместной мыслью в три часа ночи во время обхода, при живом враче, при истории болезни под мышкой, при всех восьми годах профессионального стажа, которые явно идут коту под хвост.
— Не спите? — тихо говорю я.
Блестящее начало разговора, Вересова. Просто блестящее. Человек сидит в темноте и смотрит в окно — очевидно же, что спит. Интуиция врача на высоте.
Он не вздрагивает. Даже не поворачивает голову сразу. Просто знал, что я приду, и просто ждал, когда я это, наконец, скажу.
— Не могу, — отвечает он. — Слишком много мыслей.
Голос низкий, ровный. Без интонации сожаления, без попытки вызвать сочувствие. Просто констатация факта. Этот человек вообще не умеет — или не хочет — говорить с жалобными интонациями. Даже когда рассказывает о чём-то, что у нормального человека вызвало бы хоть тень эмоции.